Одержимый
Шрифт:
Тригинта кваттуор.
Кровь стекала по моему позвоночнику тонкими струйками, скапливаясь у пояса бриджей. В свете свечей моих личных покоев капли казались черными, словно я писал исповеди собственной плотью. Но в чем тут было исповедоваться? В том, что я поцеловал ее? В том, что сделал бы это снова? В том, что даже сейчас, с израненной в мясо спиной, все, о чем я мог думать, — это вкус ее губ?
Она моя.
Мысль пришла непрошеной, жестокой в своей уверенности. Я замер на замахе, плеть безвольно повисла
Я выслушивал людскую ложь, людские грехи. В этом заключалась моя профессия. Поэтому я не мог скрыться от них, даже от своих собственных. Человек порочен, склонен ко греху. И я был мужчиной до мозга костей. С того самого первого мгновения, как я увидел ее, я узрел золотой свет Небес, и он был в ее улыбке.
Но теперь…
Теперь я хотел запереть ее там, где только я смогу ее видеть. Вносить в каталог каждый ее вдох, каждое сказанное ею слово. Я молился всю свою жизнь, но никогда не знал истинного благоговения, пока не попробовал ее на вкус. Я хотел распластать ее на моем алтаре, упасть на колени и поклоняться ей, пока ее не охватит духовный экстаз.
Тригинта квинквэ.
Плеть опустилась снова, на этот раз сильнее. Боль была невыносимой, собирая мои разрозненные мысли в единую точку ясности. Она была так прекрасна в лунном свете, так совершенна, прижимаясь спиной к тому дубу, с губами, распухшими от моего поцелуя.
Я представил ее здесь, сейчас, застающую меня в таком виде. Дверь бы скрипнула — я оставил ее незапертой, по беспечности или, возможно, в надежде — и она бы ахнула при виде моей окровавленной спины.
— Генрих? — В ее голосе звучало бы беспокойство. — Матерь Божья, что ты наделал?
В своих мыслях я медленно поворачивался к ней, позволяя увидеть всю полноту моего умерщвления плоти: как свежие отметины, так и старые шрамы. Сначала она бы побледнела, а затем покраснела, когда ее взгляд скользнул бы по крови, ранам, доказательствам моей преданности. Пришла бы она в ужас? Или что-то более темное мелькнуло бы в этих голубых глазах — понимание. Признание голода, толкающего меня на это.
— Позволь мне позаботиться о тебе, — прошептала бы она, подходя ближе. У нее было такое доброе сердце.
Но я бы не позволил. Не сразу. Я бы перехватил ее запястье, прижал бы к себе, несмотря на боль, которую это причинило бы моей истерзанной спине. Я бы сказал ей правду. Что каждый удар был ради нее. Что я пытался выбить эту одержимость из своей плоти, но это лишь вбило ее глубже в мои кости.
Тригинта сэкс.
Стыд захлестнул меня от этой мысли, но я не остановил фантазию. Я не мог ее остановить. На ней было бы то красное платье, то самое, которое подчеркивало зеленые крапинки в ее глазах. Было бы так легко вжать ее в стену, запереть ее там своим телом, чтобы показать ей, в какого именно монстра превратился ее священник.
Я бы начал с ее горла. Прижался бы ртом к этой бледной колонне и попробовал на вкус травы, чей аромат всегда
Тригинта сэптэм.
— Прости меня, — выдохнул я в пустую комнату — Богу, Катарине, существовавшей лишь в моем воспаленном воображении. Но даже пока я молил о прощении, фантазия продолжалась.
Ее руки зарылись бы в мои волосы, притягивая меня ближе, а не отталкивая. Она бы произнесла мое имя как молитву. Или, возможно, как проклятие. Я бы усадил ее на свой стол, разбрасывая тщательно переведенные священные тексты, совершая святотатство над каждой святыней, кроме нее.
— Я твоя, — прошептала бы она мне в губы. — Я всегда была твоей.
Эти слова пронзили меня темной дрожью, даже когда я знал — знал, — что настоящая Катарина никогда бы их не произнесла. Она была смелой, независимой, неистовой в своем сострадании. Она не принадлежала никому, кроме самой себя. Именно за это я ее и полюбил.
Полюбил. Прошедшее время. Потому что это больше не было любовью. Любовь не мечтает запереть объект своей страсти. Любовь не заставляет мою тень вытягиваться по полу неестественно длинно, тянуться к ее пустой каморке, словно она могла притащить ее сюда одной лишь силой воли.
Тригинта окто.
В моих мыслях теперь она лежала подо мной на моей кровати, ее волосы разметались по моей подушке, золотистые локоны вздрагивали с каждым толчком моих бедер. Я бы показал ей все способы использования латыни — не для молитв, а для более темных целей. Учил бы ее словам, которые заставили бы ее сжаться вокруг меня еще крепче, раздвигая ноги, чтобы принять меня еще глубже.
Плеть оставляла следы на моей спине, и это были ее ногти, пока я заполнял ее до тех пор, пока сама ее душа не узнала мою форму. Я снова ударил себя острыми шипами, и она опустилась передо мной на колени, слезы обожания катились по ее щекам, пока ее пухлые губы растягивались на моем члене.
Это видение выдавило еще одну каплю семени в мои шерстяные штаны, член напрягся, отчаянно нуждаясь хоть в какой-то разрядке. Когда-то я бы оставил все как есть — боль как покаяние за грехи, вызванные в моем разуме. Но не сегодня, не теперь, когда я попробовал ее на вкус.
Горячая кровь потекла по моей руке, когда я освободил себя. Густая жидкость покрыла ладонь и пальцы, когда я обхватил свой член. Каким теплым он казался, прямо как была бы она. Истекала бы она кровью ради меня? Стал бы я первым и последним, кто познал бы рай, таившийся между ее ног?
Стон сорвался с моих губ при этой мысли, моя рука двигалась быстрее.
Моя. Она была всецело моей.
Пламя свечей внезапно замигало, все разом, словно что-то сделало вдох в моей запертой комнате. Когда огоньки выровнялись, свет стал каким-то неправильным, тени, которые он отбрасывал, были искажены.