Одержимый
Шрифт:
Моя блестящая, непокорная голубка — как же они вожделели ее, особенно Фёрнер. Как он жаждал заклеймить ее проклятой. Если бы он только знал, что ее проклятие было куда слаще, чем все, что эти иссохшие старцы могли себе представить. Что я научу ее наслаждениям, которые заставят ее забыть о существовании Небес.
— Отец Генрих, — произнес Фёрнер, снова обращаясь ко мне. — Вы были… внимательны к девчонке Мюллер.
Комната затаила дыхание.
— Она помогает в библиотеке часовни, — спокойно ответил я. — Я учил ее читать Писание в надежде, что надлежащее образование
— И смогло? — спросил Фёрнер; его голос сочился елейными намеками.
— Она доказала, что предана своим занятиям. — Я позволил легкой улыбке тронуть мои губы, вспоминая, как преданно она отвечала на мои прикосновения, как охотно она раскрылась передо мной, стоило ей отбросить чувство вины. — Хотя ей все еще с трудом дается полное подчинение авторитету.
Несколько священников усмехнулись, приняв это за разочарование своевольной ученицей. Они понятия не имели, как сильно я наслаждался ее сопротивлением, как ее своеволие было таким же сладким, как и ее губы.
— Она стала ценным помощником в архивной работе Церкви.
Рот Фёрнера скривился в тонкую линию, но Епископ кивнул.
— Продолжайте свою работу, — наконец сказал он. — Но помните: скверна часто носит прекрасное лицо. Сам Дьявол был прекраснейшим из ангелов.
— Разумеется, Ваша светлость. — Я поклонился. — Я остаюсь всегда бдительным в борьбе со скверной.
Собрание тянулось и тянулось: планировались новые аресты, новые конфискации имущества у осужденных, новые способы извратить послание любви Христа, превратив его в машину террора. Я отсидел все это, терпеливый, как камень, тогда как внутри кипел от ярости, которую больше не пытался погасить.
Неужели Церковь Божья превратилась в это? В эту насмешку над правосудием? Я поклялся Господу всей своей жизнью, обещал посвятить себя тому, чтобы нести Его божественный свет всем. Но теперь я понимал, что эта Церковь не была продолжением Его воли. Посвятить себя этому делу означало жить жизнью, полной жертв. У этих людей не было даже такого мужества. Они прятали свой садизм за Писанием, а свою жадность — за благодатью.
Когда нас наконец распустили, я пошел обратно в свою часовню по улицам, смердящим смертью. Я оглянулся на вздымающиеся ввысь башни собора и увидел лишь памятник человеческой гордыне. Они мнили себя святыми, закрывая двери перед теми самыми людьми, которым должны были служить. Моя паства — я всегда буду защищать их. Но сейчас в моих мыслях была лишь одна.
Я научу ее тому, что наслаждение — это не грех. Грех — это отрицать тело, созданное самим Богом. Грех — это священники, сжигающие женщин из-за собственных страхов. Грех — это церковь, проповедующая любовь и при этом разрушающая жизни, оказавшиеся в ее власти.
Если она проклята, как она сама считала, то я присоединюсь к ней. Потому что зачем нужны Небеса без нее рядом?
Глава 13
Катарина
—
Я сунула палец в рот, чувствуя горячий металлический привкус. Я делала так сотни раз до этого, но сегодня это казалось более непристойным. Как и всё остальное.
Мои ноги дрожали при воспоминании об исповедальне, при воспоминании о руках Генриха и тепле его рта на моем горле. При воспоминании о темном взгляде его глаз.
Я покачала головой. Вчера, впервые на моей памяти, я пропустила наши утренние уроки. Трусость — иначе это было не назвать. Я боялась с ним увидеться. Но чего я не знала, так это того, боялась ли я его, или же боялась того, что сделаю, если снова окажусь с ним наедине.
Я собрала срезанную ромашку, бросив ее в свою плетеную корзину. Солнце пекло нещадно, и я стерла пот, скопившийся у края чепца. С тех самых пор я так и не распускала волосы.
Держись в тени. Помогай тем, кто не может помочь себе сам.
Все перевернулось с ног на голову. Во всем этом не было ничего благоразумного или милосердного. Это был чистый гедонизм.
Колокола часовни пробили час — время сегодняшнего урока. При этом звуке мой живот скрутило. Я могла бы пропустить его снова, сославшись на дела или болезнь, но что, если Генрих придет искать меня? Сама мысль о том, что он найдет меня одну в моей каморке…
И не введи нас во искушение, — беззвучно помолилась я, хотя слова казались пустыми. Я уже зашла в искушение так далеко, что не видела пути назад. Но я буду сопротивляться. Я не знала, что это за испытание, но я не провалю его. Не в этот раз.
Это было ради него. Я не могла так подвергать его опасности. У меня всегда была мишень на спине. Я научилась с этим жить. Но утянуть его на дно вместе с собой — этого я вынести не могла. Это укрепило мою решимость.
Я выскажу ему все о том, что произошло, и прослежу, чтобы это никогда больше не повторилось.
К тому же… Я переступила с ноги на ногу, и тряпки, которые я привязала между ног, тоже сдвинулись, уже насквозь пропитанные кровью. Ни один мужчина не вожделеет женщину в это время. Моя ежемесячная кровь пришла раньше, возможно, это была защита моего собственного тела от моих нечестивых поступков.
Я встала, вытерев руки о фартук, и направилась к приходскому дому. Каждый мой шаг был тихим. Но когда я постучала, ответа не последовало. Дверь была слегка приоткрыта. Я толкнула ее и обнаружила, что комната пуста, а наши обычные книги исчезли со стола.
— Генрих? — Мой голос эхом отдался в пустом пространстве.
— Я здесь. — Его голос донесся из часовни. Я облегченно выдохнула. Да, часовня. Публичное место, там ничего не может произойти. Но пока я шла к нему, мой взгляд скользнул к исповедальне в проходе.