Одержимый
Шрифт:
— Малыш, стой! — мой голос странным эхом отразился от стен.
Ребенок остановился на опушке леса и обернулся — но там, где должно было быть его лицо, я увидела лишь тени. А затем он растворился среди деревьев.
Мою кожу покалывало. Неестественный холод охватил меня, покрыв тело мурашками. Но одиночество и вино сделали меня смелой — или безрассудной. Я не могла бросить ребенка одного в лесу в Вальпургиеву ночь. Я нырнула в лес, не оглядываясь. К тому же, бояться было нечего…
Лунный свет едва пробивался сквозь кроны деревьев. Ветви цеплялись за
— Катарина.
Я замерла. Голос Генриха, где-то слева от меня. Почему он здесь?
— Генрих? — позвала я в ответ. — Там ребенок…
— Катарина, иди ко мне. — Его голос прозвучал ближе, в нем слышался призыв. — Я искал тебя.
Но Генрих же был с детьми. Откуда он мог знать, что я пошла сюда?
— Где ты? — спросила я, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Белая фигура исчезла, и я вдруг поняла, что не помню, в какой стороне остался город.
— Здесь, голубка моя. — Его голос теперь казался дальше. — Еще совсем немного.
Голос доносился из глубины леса, и, несмотря на то, что каждый инстинкт вопил об опасности, мои ноги двигались к нему — к нему — как и всегда. Майское вино делало все далеким, похожим на сон.
— Вот так, — подбадривал его голос, настолько безупречно голос Генриха, что у меня сжалось сердце. — Иди ко мне, Катарина. Я так долго ждал.
Позади меня хрустнули ветки. Сначала слева, потом справа, словно сквозь подлесок двигалось сразу несколько существ, сжимая кольцо вокруг меня.
— Генрих? — мой голос прозвучал жалко. Это было глупо. Я не боялась. Я не…
— Да, — ответил голос, но теперь он доносился сверху, снизу, изнутри моей собственной головы. — Иди ко мне. — Это был уже не просто голос, он смешивался с низким пульсирующим гулом, похожим на жужжание крыльев тысячи насекомых.
Страх сковал мои внутренности, прорезаясь сквозь винный туман. Что-то было не так.
Я развернулась, чтобы бежать, но лес изменился. Все направления казались одинаковыми — темные деревья, тянущиеся бесконечно, ни следа городских огней, ни звука праздника. Только его голос и это жужжание.
— Не убегай от меня, Катарина. — Теперь он звучал обиженно. — Разве я всегда не защищал тебя? Разве не заботился о тебе?
Слезы потекли по моему лицу, когда я, спотыкаясь, побрела сквозь подлесок.
Что-то бледное вышло из-за дерева впереди — ребенок в белом. Но когда он повернулся, я увидела, что у него вообще нет лица, только гладкая кожа там, где должны были быть черты.
Я закричала, когда призрачные пальцы дернули меня за талию.
— Генрих? — я резко обернулась и могла бы поклясться, что тени рвали мою одежду, мою кожу. Я отшатнулась от пальцев, настолько горячих, что они казались ледяными. Я в отчаянии терла лицо, пытаясь отмахнуться от всего этого, пока адское жужжание заглушало все мысли.
— Катарина, это я. — Жужжание прекратилось, когда теплые, твердые пальцы сжали мое плечо.
Я
— Генрих, это правда ты? — я обхватила его лицо ладонями, жесткая вечерняя щетина успокаивала под моими дрожащими пальцами.
— А кем же еще мне быть? — он слабо ухмыльнулся, и эта улыбка усмирила мое бешено бьющееся сердце. Он накрыл мою руку своей мозолистой ладонью, а другой провел по моей щеке, заправляя выбившуюся прядь обратно под чепец. — Ты звала меня по имени. Я видел, как ты побежала в лес, и испугался…
Я была в безопасности.
Он был здесь, и я была в безопасности.
Без непрекращающегося жужжания единственным, что я слышала, было его тихое дыхание, его ровный ритм. Мы стояли близко — ближе, чем когда-либо позволяли себе. Внезапно прохладный ночной воздух показался удушливо жарким, и мой пульс участился, когда я увидела, как дернулся его кадык.
— Ты в порядке, Катарина? — я резко вскинула взгляд на его лицо, но заметила, что он отвлекся, его взгляд задержался на моих губах.
— Да, мне показалось, я видела… — слова замерли на губах, когда кто-то из нас пошевелился — я не была уверена, кто именно, — и тяжесть его груди прижалась к моей, когда он склонился надо мной.
Наши взгляды встретились, и все слова, которые я должна была сказать, застряли у меня в горле. Нам не стоит. Это подвергнет тебя опасности. Это погубит нас обоих.
Вместо этого я произнесла:
— Мне нравилось наблюдать за тобой и детьми. У тебя настоящий талант рассказчика.
Он тихо рассмеялся.
— Значит, ты наблюдала за мной?
Жар залил мои щеки.
— Ну, ты же видел, как я убежала в лес, так что… квиты? — он снова рассмеялся.
— Даже во тьме ты излучаешь такой свет. — Уголки его глаз приподнялись с такой радостью, что у меня заныло сердце.
— Генрих, тебе не следует говорить такие вещи. — Я опустила глаза. Его взгляд по-прежнему был слишком пронзительным.
— Почему же? — спросил он с невинным видом. — Это правда.
— Потому что… — Эта стена — единственное, что оберегало его от меня, от пятна моей репутации. Я попыталась укрепить последние рассыпающиеся осколки, разделявшие нас, но мы оба откалывали от нее по кусочку с тех самых пор, как он впервые предложил мне стать его ученицей, и я устала от этого. Я хотела разрушить ее, и под Ведьминой луной я больше не могла сопротивляться.
— Потому что это заставляет меня хотеть делать то, чего нам не следует.
Я снова посмотрела на него снизу вверх, и привычную мягкость сменило нечто более темное — темное и голодное.
— Катарина. — Мое имя прозвучало едва громче шепота. Он шагнул ближе, а я отступала, пока не уперлась спиной в древний дуб. Он поднял руки, по одной с каждой стороны от моей головы, и оказался достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его тепло, когда он заключил меня в объятия, и увидеть, как бешено бьется пульс под кожей на его шее.