Одержимый
Шрифт:
Смех Генриха был тихим, но с нотками опасности.
— Ты помогаешь женщинам контролировать собственные жизни. Знаешь, какие травы разжигают жизнь, а какие гасят ее. Ты идешь по этому миру с силой, которую Церковь не может контролировать, и потому боится ее.
Мои связанные руки задрожали между нами.
— Ты знал. Ты всегда знал.
— Знал. — Его пальцы очертили линию моей челюсти. — Я видел, как женщины, приходившие к дверям церкви с отчаянием в глазах, уходили от твоих дверей с надеждой. Надеждой, которую ни один священник никогда не смог бы дать тем, кто оказался в их положении.
Это было его исповедью,
— И ты ни разу не остановил меня? Почему?
Его глаза смягчились, пусть и всего на один удар моего сердца.
— Я бы никогда так не поступил с тобой, моя голубка. — Ласковое обращение на его губах наполнилось новым смыслом. — Вопрос в том, продолжишь ли ты прятаться в тенях, или же наконец признаешь, чего жаждешь на самом деле.
Четки уже лишили мои руки чувствительности, молитвенные бусины перекрыли кровообращение, отчего в пальцах закололо. Боль была невыносимой, сосредотачивая все мое внимание на точках, где дерево впивалось в плоть, где его руки держали мои в плену.
Я хотела, чтобы его руки были повсюду на мне. В исповедальне стало душно, жар наших тел и дыхания превратил ее в самые настоящие врата Ада. Один крошечный шаг, и я бы упала и никогда не вернулась.
Это было безумие. Самоубийство в городе, где одно лишь подозрение означало смерть. Но его слова разожгли во мне то, что тлело с тех самых пор, как я впервые увидела его.
— Отпусти меня, — сказала я, проверяя.
Но его хватка на моих запястьях лишь сжалась сильнее, притягивая меня ближе, пока я не почувствовала жар, исходящий от его тела сквозь одежду — вся мягкость исчезла.
— Разве этого ты хочешь на самом деле? Или ты хочешь, чтобы я затянул эти четки еще туже, пока бусины Пресвятой Богородицы не оставят на твоей коже следы, которые ты будешь чувствовать еще несколько дней? Чтобы каждый раз, складывая руки в молитве, ты вспоминала этот момент?
Боже, помоги мне, я хотела этих следов. Хотела, чтобы это воспоминание впечаталось в мою плоть, как клеймо.
— Генрих, — выдохнула я, и на его лице снова что-то мелькнуло. На мгновение его хватка ослабла, и я увидела в нем своего защитника — мужчину, который оберегал девушку, от которой все готовы были избавиться.
Затем это исчезло, сменившись этим прекрасным незнакомцем, носившим лицо Генриха, но двигавшимся с порочностью, которая пробуждала худшую часть меня.
— Произнеси мое имя еще раз, — скомандовал он.
— Генрих, — повторила я, позволяя своей нужде просочиться в этот звук, и он вознаградил меня, распустив один виток четок. Кровь хлынула обратно в кончики пальцев с болезненной сладостью.
— Хорошо, — пробормотал он. — Очень хорошо.
Где-то вдалеке я услышала шаги по булыжной мостовой, голоса, разносившиеся в вечернем воздухе. Город готовился ко сну, угроза слухов и обвинений тяготела над каждым, напряжение висело в воздухе, словно миазмы.
— Кто-то идет, — сказала я.
Генрих прислушался, склонив голову, словно волк, принюхивающийся к ветру. Затем он придвинулся ко мне ближе, и маленькая дверца исповедальни закрылась за его спиной.
— Тогда ты должна быть очень тихой, моя голубка.
Он рванул четки так, что мои руки оказались над головой, прижатые к задней деревянной стенке. Бусины снова впились глубоко, скрежеща по костям.
— Ты просила епитимью за множество
Его пальцы скомкали мою юбку, задирая ее выше. Он втиснул колено между моих бедер, раздвигая их, пока скользил по нежной, нетронутой коже на внутренней стороне моего бедра.
— Генрих… — Я едва выдохнула это имя, боясь издать хоть какой-то звук. Это была мольба — но не мольба остановиться.
Моя нога дернулась, когда он нашел место, где еще никогда не бывал ни один мужчина, медленно двигаясь взад-вперед, словно его пальцы очерчивали слова на странице. Я прикусила губу, чтобы подавить стоны, рвущиеся наружу.
— Такая мокрая, да еще и в Доме Божьем. Какое же ты похотливое создание. — Он обвел кругом ту самую точку, от которой я таяла. — Признавайся — ты трогала себя здесь, думая обо мне?
— Да, — выдохнула я, пока он разжигал огонь, грозивший поглотить меня без остатка.
— Умоляй о прощении. Умоляй меня. — Его взгляд ни на секунду не отрывался от моего лица.
— Простите меня, святой отец, ибо я согре…
У меня перехватило дыхание, когда он скользнул дальше, протолкнув два пальца внутрь меня так, что жжение внутри сравнялось с болью в запястьях.
— Прочти двадцать «Аве Мария», моя голубка. И тогда ты получишь свое отпущение грехов.
— Радуйся, Мария, благодати полная… — выдохнула я, когда его рот опустился во впадинку на моем горле. Тепло распространилось оттуда, где его губы касались моей кожи, и устремилось вниз, туда, где его пальцы медленно двигались внутри меня. Он протолкнул их так глубоко, что казалось, будто он прикасается к самой моей душе — душе, низведенной до одного лишь отчаянного желания. — Господь с Тобою. — Я едва дышала, а Генрих издал низкий, мрачный смешок.
— Ты чувствуешь его сейчас с собой, моя голубка? Нет, конечно же нет. Его здесь нет. Я здесь. Так пусть твое тело молится мне.
Я никогда прежде не чувствовала ничего подобного. Это отличалось от того, когда я была одна. Наслаждение пронзило каждую клеточку моего тела, глубокая тень, прошитая горящими углями, пока мои соски болезненно не потерлись о грубую ткань платья, когда все мое тело изогнулось предательской волной, гонясь за тем, что он мне давал.
Я сжалась вокруг проникших в меня пальцев, и он начал двигать большим пальцем более узкими кругами, заставляя мои ноги беспорядочно дергаться. Я ударила ногой по маленькой деревянной дверце, луч света осветил его лицо, и он стал похож на кого-то другого.
Но мне было плевать, кто нас увидит или услышит. Все, что меня волновало — это его взгляд, устремленный на меня, то, как он смотрел на меня, словно я была его святыней, его таинством.
Все слилось воедино, белый свет заплясал перед глазами, когда мое тело содрогнулось. Глаза закрылись, когда ощущения захлестнули меня с головой, наслаждение достигло своего пика, проходя сквозь меня. Он не останавливался, пока не схлынула каждая волна, а моя грудь не перестала тяжело вздыматься.
— Катарина. — Его голос был тихим, совсем рядом. Мои ресницы дрогнули, и я увидела, что он смотрит на меня так, как я помнила. В его взгляде было благоговение, но голод исчез. На мгновение мы были просто мужчиной и женщиной, а не священником и грешницей, не слугой Бога и женщиной, которая его погубила. Я хотела, чтобы эта мягкость продлилась хоть немного дольше.