Обличитель
Шрифт:
— У меня такой беспорядок, может, вы присядете сюда?
Я указал ему на кресло в стиле рококо, стоявшее возле моей кровати.
— Если вы не возражаете, я хотел бы тоже ненадолго прилечь, — сказал генеральный директор, к моему удивлению. Он развязал галстук, снял башмаки и растянулся на моей кровати. А я уселся рядом — в кресло-рококо. Я никак не мог прийти в себя, глядя на этого человека, лежащего на моей кровати, человека, которого американцы называли одним из самых способных менеджеров в Европе и кому предсказывали блестящее будущее. Сен-Раме все больше возбуждал мое любопытство. Его манера держаться со мной скорее напоминала поведение друга, чем генерального директора могущественной фирмы. Интересно, знает ли он, что жена изменяет ему с Аберо? Мне все это еще казалось совершенно непонятным. А если не знает — должен ли я ему об этом сообщить? Сен-Раме долго молчал, и я не нарушал этого молчания. Полузакрыв глаза и заложив руки за голову,
— Господин директор по проблемам человеческие взаимоотношений, — сказал он наконец тихим голосом, — вы знаете, каковы теперь планы руководящих сотрудников нашей фирмы?
Я не задумываясь рассказал ему со всеми подробностями о дневном собрании в «Гулиме».
— А, все же кое-кто обратил внимание на речь нашего дорогого Берни, значит, они еще не окончательно очумели от своих высоких окладов и сумм на непредвиденные расходы… Они все-таки вспомнили, что система самофинансирования и пульт управления сами по себе ничего не дают, а главное, не имеют никакого смысла, если не поставлены на службу человеку; человеком труднее управлять, чем целым отрядом электронно-вычислительных машин, не правда ли? Как вы думаете?
— Вполне согласен с вами, мсье.
— А женщину, — сказал он вдруг, совсем закрывая глаза, — заставить женщину полюбить тебя, пожалуй, еще труднее, нежели управлять мужчиной, верно? Как вы считаете, господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений, можно будет когда-нибудь выбирать себе жену с помощью электронно-вычислительной машины? Мне кажется, это уже практикуется в некоторых брачных агентствах.
Этот насмешливый выпад меня насторожил. Я уже привык к ироничности Сен-Раме, его пристрастию к тонким намекам и понимал, что эту мысль он высказал не случайно. Может, он в курсе всего? В таком случае зачем он заговорил со мной об этом? Что он хочет от меня услышать?
— Почему вы заговорили со мной о женщинах? — задал я дурацкий вопрос.
— Потому что сегодня ночью речь пойдет о женщине, — ответил он многозначительно, — но я больше ничего не могу вам сказать.
Вдруг он поднялся и присел на край кровати.
— Господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений, я хочу вам кое-что открыть, для этого я и пришел сюда. Слушайте внимательно: сегодня ночью меня попытаются убить… Я хотел, чтобы вы это знали. По существу, среди моих сотрудников вы единственный интересный и заслуживающий доверия человек; мне хотелось помочь вам во время расследования всей этой истории, но я не могу. Один или несколько человек попытаются меня убить. Не знаю, выйду ли я, или еще кто-нибудь, или все вместе — выйдем ли мы живыми из этой истории, но на случай, если вы уцелеете, я сообщаю вам, что уверен в таком исходе. Позже, если вам представится возможность восстановить правду или просто подтвердить ее, не забудьте о том, что я вам сказал.
— Но все же, — заметил я, мучительно стараясь вернуться к реальности, — что произойдет сегодня ночью? Откуда эти мысли о смерти? Уж не собирается ли Рустэв, воспользовавшись темнотой, заколоть вас кинжалом, чтобы занять ваше место? Кто может желать вашей смерти?
— Уж во всяком случае, не вы, это единственное, в чем я уверен… Что же до остального — посмотрим. А теперь мне надо уходить. Не портите себе кровь из-за моей жены, я знаю, что она спит с заместителем директора по прогнозированию, и знаю почему. На деле, как видите, хотя это и не бросается в глаза, я самый осведомленный человек на предприятии. Разве это не естественно? И не соответствует моей репутации? Разве я не генеральный директор?
С этими словами Анри Сен-Раме встал и, попрощавшись, удалился. Я тотчас пошел принять душ, но на сей раз эта процедура не придала мне бодрости. С затуманенной головой я снова отправился на предприятие.
Моя секретарша в сильном волнении вошла ко мне в кабинет и сообщила:
— Мсье, я не знала, куда вы ушли, идите скорей — президент Макгэнтер хотел вас видеть еще час назад.
«Каждый ведет свою игру», — подумал я. И в ту же минуту задал себе вопрос: уж не вовлек ли меня Сен-Раме в свою игру и не собирается ли Макгэнтер впутать меня в свою? Я как-то упустил из виду, что ни президент, ни генеральный директор не были невинными младенцами, и тот и другой добились успеха, раздавив на своем пути множество людей, и среди них было немало почти таких же умных и хитрых, то есть таких же циничных, как они сами, — такова была в те времена плата за восхождение по служебной лестнице в гигантских и транснациональных компаниях. И тут мне пришло в голову, что, вместо того чтобы наивно удивляться своей встрече в кафе с президентом компании в белом свитере или печалиться о судьбе генерального директора, мне лучше было бы позаботиться о собственной безопасности. Какая операция развертывалась на моем предприятии? Не было ли все это куда серьезнее и значительнее, чем я воображал? Для чего понадобилось президенту и генеральному директору тратить время на возню
А может быть, сотрудники штаба, так же, как и я, были лишь игрушками в руках этих господ? Пешками в игре, смысл и правила которой ускользали от нас?
Ральф Макгэнтер принял меня в кабинете Ронсона. Он был один. Я уже вполне овладел собой и теперь был полон недоверчивости и агрессивности. Макгэнтер встал мне навстречу.
— Итак, господин обличитель, как вы себя чувствуете?
Я решил больше не вступать на этот опасный и скользкий путь и решительно возразил:
— Господин президент, мне крайне неприятно вас разочаровывать, но я вынужден повторить: я не обличитель и к тому же не имею понятия, кто он.
Макгэнтер почувствовал твердые нотки в моем голосе и на минуту нахмурился, но лицо его тут же приняло игривое выражение, и он продолжал в том же тоне:
— Я не прошу у вас вторичного признания, вы уже все сказали мне в кафе, помните?
На секунду лицо его стало жестким. Я горько пожалел о своем поведении в кафе. Мне расставили явную ловушку, и я бросился в нее с закрытыми глазами. Руководители искали жертву и нашли ее в лице несчастного, наивного директора по проблемам человеческих взаимоотношений. Такая жертва всех устраивала, ибо, объявив меня виновным, они спасали репутацию руководящих сотрудников штаба, всех этих технократов и псевдоэкономистов. Если бы виновным был признан один из них, тогда пострадали бы авторитет и положение всех менеджеров, возглавляющих западные, американские и японские предприятия. И то, что это несчастье случилось у «Россериз и Митчелл», приобретало символическое значение и увеличивало размеры причиненного вреда. Это затронуло бы целый мир понятий, целую систему представлений. В то время директор по проблемам человеческих взаимоотношений был лицом второстепенным, далеким от управления, далеким от привилегированных отделов торговли, ценообразования, пультов управления, операций с cash-flow. Значит, я был удобным кандидатом, заранее предназначенным стать козлом отпущения, некой искупительной жертвой для персонала предприятия, профсоюзов и общественного мнения. Теперь я разгадал ловушку во всей ее гнусности и с ужасом представил себе, как будет разворачиваться сценарий: сегодня ночью мы спустимся в недра подземелий, и там в полном мраке меня схватят, потребуют, чтобы я признался, и осудят. Безропотная невинная жертва.
Они не жалели средств, чтобы сделать из меня виновного. Даже сам президент не счел за труд явиться лично. Он приехал, он встретился со мной и безупречно сыграл свою роль, чтобы заставить меня признаться, будто обличитель — это я. Быть может, в галстуке у него был спрятан микрофон, и Ронсон, сидя поблизости, в заранее снятом номере гостиницы, записывал все мои слова на пленку? Правда, французский суд не признает такого рода документы вещественным доказательством, но этим господам плевать на французский суд! Записей на пленке было бы вполне достаточно для трибунала, задуманного Ронсоном. До чего же я был наивен! А ведь я знал, что в Соединенных Штатах и в Европе целые кланы свирепо борются за власть во многих филиалах «Россериз и Митчелл-Интернэшнл». Возможно, какой-то франко-американский клан, враждебный Сен-Раме, предпринял этот маневр, чтобы вызвать замешательство в фирме, которую он возглавляет. Вот откуда взялись обличения и все остальное. Сен-Раме пришлось предпринять контратаку. И если бы борьба окончилась вничью, американцы постарались бы усмирить враждующих и найти виновного, чтоб успокоить умы. Виновным был я. Моя виновность не могла сильно повредить компании. Ведь директор по проблемам человеческих взаимоотношений — это руководящий сотрудник, не играющий роли ни в управлении, ни в торговле. Как же мне выбраться из ловушки? Разумеется, я мог подать в отставку, уйти, бежать из этой мерзкой фирмы и, таким образом, не участвовать в ночном походе. Но это было не так просто. Помимо того что я лишился бы своего положения, сбежав, я еще признал бы себя виновным. К тому же я знал, что мне будет очень трудно потом найти себе новое место: кто пустит обличителя на свое предприятие. И наконец, меня останавливало чувство собственного достоинства, которое усиливалось возмущением, готовым вот-вот перейти в бешенство. Тем временем Макгэнтер продолжал:
— Сегодня вечером мы с вами повеселимся на славу. Пока они будут следить друг за другом, мы будем забавляться этим спектаклем. Мы дадим им повозиться несколько часов, а потом соберем их, и я сам поставлю заключительную точку на всей этой истории, представив им вас: «Господа, после ваших долгих и усердных поисков настало время сообщить вам правду: вот наш обличитель!» И тут при свете фонарей, — закончил он, — вы признаетесь во всем — это будет потрясающе!
— Послушайте, — сказал я, — повторяю еще раз: хотя при довольно несерьезных обстоятельствах вам удалось заставить меня сказать иное, но я не тот, кто вам нужен, и предупреждаю вас, господин президент, если вы представите меня в таком свете, я буду решительно все отрицать.