Обличитель

Пий Рене-Виктор

— Ну что ж, это дело много времени не займет, — заявил Макгэнтер. — Вы, Ронсон, и вы, Адамс, будете заместителями председателя, Аберо — первым заседателем, Бриньон, с его машиной из Канзаса, — вторым заседателем. Востер и его коллега будут следить за порядком, директор по проблемам человеческих взаимоотношений возьмет на себя обязанности защитника Сен-Раме. Мы, американцы, любим справедливость и считаем, что обвиняемый тоже имеет права, нельзя судить человека, отбросив законный порядок. Сдержим нашу справедливую ярость, чтобы совершить правосудие, дадим адвоката этому предателю, ибо мы еще не знаем, действительно ли он виновен! Мы не опозорим Америку! Все остальные будут членами суда. И поспешим: ведь уже почти три часа утра!

Итак, мы перебрались на площадку на склоне холма. Мы полагали, что она находится над подземными ходами, но это было невозможно проверить в темноте. У наших ног была черная бездна, а фонарики выхватывали из мрака только эту площадку. Мы подтащили большой камень, и Макгэнтер занял председательское место, Мастерфайс и Ронсон сели прямо на землю — один справа, другой слева от председателя. Остальные расположились полукругом, усевшись по-турецки по обе стороны от председательского камня. Кинг Востер и его коллега подвели Сен-Раме и заставили его стать на колени. Тут я заметил, что у него связаны руки и ноги. Я стал справа от обвиняемого. Ронсон велел каждому из нас направить свет на Сен-Раме, а ему приказал держать фонарь обеими руками, чтобы освещать лицо.

— Мы

должны все время видеть лицо этого негодяя, — сказал Ронсон.

Это освещенное снизу лицо производило странное впечатление. Порой казалось, будто из темноты выступает желтый изможденный лик привидения. «Процесс» Анри Сен-Раме начался. Пока шли приготовления, ни один из нас не произнес ни слова, если не считать Ле Рантека, который, как оказалось, был поглощен своими экономическими и политическими перспективами больше, чем я мог вообразить. Все происшедшее ни на минуту не могло заставить его забыть о холдинг-компании, обещанной ему Макгэнтером. Однако остальных поведение Сен-Раме привело в полное замешательство; я и сегодня убежден, что большинство из них в начале этой чудовищной комедии были уверены, что они чего-то не понимают, а их генеральный директор в угоду парижской, а может быть, и европейской технократии выполняет один из тех маневров, секретом которых он так хорошо владел, если не предположить худшее — что усталость ог двух ночных экспедиций, смерть Фурнье и два дня изнурительной работы расстроили хваленые крепкие нервы любимого ученика великих американских менеджеров. Только Ронсон и Аберо моментально пришли в себя после первых минут изумления и теперь кипели от злобы, ненависти и жажды мщения, которых они даже не скрывали. Макгэнтер, обычно соображавший довольно быстро и безгранично доверявший Ронсону, горел желанием разделаться с виновным. Но прежде всего и те и другие хотели непременно все узнать, все понять, а затем сокрушить аргументы, которые, без сомнения, заготовил Сен-Раме. Этой ночью я увидел в действии позорную механику, прославленную инквизицией и деспотическими режимами. Самое главное было любыми средствами доказать, что подсудимый виновен, а не физически уничтожить его.

«Отрекитесь! — орали палачи своим жертвам. — Отрекитесь, и вы спасете свою жизнь! Признайте свои ошибки, расскажите о своих преступлениях, и тогда виселицу вам заменят каторгой».

А Сен-Раме они твердили:

— Признайтесь, что чрезмерное напряжение на работе повредило вам рассудок; скажите, что под давлением Рустэва, угрожавшего выжить вас, вы решили восстановить свое положение в фирме, сея смуту среди ваших сотрудников, не затрагивая при этом ни заводов, ни торговых предприятий. Подтвердите то или другое, и тогда вы вернетесь с нами наверх, при условии, разумеется, что вы немедленно подадите в отставку под предлогом болезни. Ну говорите же, Сен-Раме, какого черта! Вы боялись Рустэва или нет? А может, с некоторых пор вы стали замечать у себя провалы в памяти, какие-то странные ощущения, головокружения? Когда вы говорили с персоналом, держа перед собой рупор Рюмена, разве вы не употребляли странных выражений и оборотов? Правда, Аберо? Расскажите-ка нам, Аберо! Господин заместитель директора по прогнозированию, клянитесь говорить правду, всю правду и только правду, поднимите фонарь и скажите: «Клянусь». Итак, вы признаете, что речь Сен-Раме в тот день была совершенно бессмысленна? А на кладбище, вы помните, Ле Рантек, что произошло над могилой покойного Арангрюда? Подойдите сюда, господин секретарь генеральной дирекции, и дайте присягу — вы тоже поднимите фонарь и расскажите нам, как Сен-Раме ссылался на Толстого — и это на могиле директора по «маркетингу»! Какой бред! Неужели человек, создавший во Франции «маркетинг» для колбасных изделий в целлофановой упаковке, каждой год в отпуске перечитывал этот толстый классический роман? И к тому же еще интересовался молодыми неизвестными поэтами? Бред! Что может быть общего между вздохами Анны Карениной и окороками Корвебона? Сущий бред! Верно, Ле Рантек? К тому же все это вранье, любой может подтвердить, что это ложь, правда, Вассон? Дайте присягу, Вассон, клянитесь говорить правду во имя Соединенных Штатов Америки, оплота поруганных свобод; поднимите фонарь и скажите: «Клянусь!» Ну же, Вассон! Вы хорошо знаете семью Арангрюда? Сколько раз вы переспали с его женой? Шесть? Спасибо, Вассон!

— Это ложь! — возмутился я.

— Защита сможет говорить сколько захочет, когда ей будет дано слово! — прорычал Макгэнтер, выписывая в темноте арабески фонарем. — А сейчас слово предоставляется свидетелям обвинения. Итак, Вассон. Читал ли Арангрюд Толстого? Спасибо, Вассон. И правда, зачем бы он стал читать Толстого? А вы, Рустэв? Вы, дорогой Андре, которого мы назначаем отныне генеральным директором фирмы «Россериз и Митчелл-Франс», поднимите фонарь и скажите нам, что Сен-Раме собирался сделать с нашим cash-flow? Расскажите, как он ошибался в своих расчетах. Как скрывал он свои ошибки или собирался их скрывать. Ну же, Адамс, поднимите фонарь и разъясните нам механику фальсификации счетов! А как этот господин целых два года дурачил нас! Слушайте, администраторы «Россериз и Митчелл-Франс», слушайте хорошенько! Вы все слышали? А теперь я прошу Аберо снова выступить перед судом. Пусть он нам скажет, да, пусть скажет, раз уж он спал с мамашей Сен-Раме, что она шептала ему на подушке!

— Ха-ха! На подушке! — подхватили хором семь или восемь голосов.

Аберо остановился перед поверженным генеральным директором и сказал:

— Вот уж почти год, как от бессилия он прибегает к самым гнусным выдумкам.

— Частная жизнь Анри Сен-Раме, — запротестовал я, — не представляет для нас никакого интереса.

— Как это — не представляет интереса! — воскликнул Макгэнтер. — Когда человек сходит с ума, это проявляется и в постели, и в рабочем кабинете! Продолжайте, господин заместитель директора по прогнозированию.

Аберо с удовольствием изложил все подробности супружеских отношений Сен-Раме, которые, по его мнению, доказывали, что тот сошел с ума. Описание было по-истине омерзительно.

— Я слышал, что этот скот проделывал то же самое и со многими секретаршами, верно, мсье Бриньон?

— Совершенно верно, мсье.

— Клянитесь, Бриньон, поднимите фонарь!

Бриньон поднял фонарь.

Да, генеральный директор пытался изнасиловать свою секретаршу, но он, Бриньон, никогда не смел об этом говорить.

Когда Макгэнтер решил, что свидетельских показаний уже достаточно, он предоставил слово Сен-Раме.

— А теперь мы хотим услышать ваши объяснения, и посмотрим, будете ли вы вести себя как человек здравомыслящий! — крикнул Макгэнтер.

Вот что генеральный директор фирмы «Россериз и Митчелл-Франс» сказал в ту ночь:

— Вам хотелось бы, чтобы я оказался сумасшедшим, но нет, я не сошел с ума. Напротив, это вы все потеряли рассудок. Я расскажу вам о том, что произошло в нашей компании за последние несколько дней; вы убедитесь, что история эта весьма проста и, во всяком случае, не стоит того, чтобы раздувать ее до таких размеров и тем более приводить нас сюда, в это подземелье, вам не следовало связывать меня и ставить на колени, а себя самих выставлять в смешном и, по правде сказать, довольно гнусном виде. Но если события развивались таким образом, то это не случайно. Теперь я знаю, что вы оказались еще более слабыми, более бездарными, чем я себе представлял. Выслушайте меня, и вам станет стыдно. Но я предвижу, что после того, как вы отрезали себе путь к отступлению, после всех этих нелепых и безумных выходок вы не найдете в себе силы выбраться из этой клоаки и

либо не поверите мне, либо станете еще подлее, еще безумнее. Я не писал первого обличения. Как и предполагал кое-кто поначалу, это было творение некоего склонного к анархизму студента, который, чтобы подработать, нанялся в бригаду, убиравшую ночью наши служебные помещения. Я знаю этого молодого человека, он сам со смехом признался мне в своей проделке. Но это обличение, а особенно воздействие, которое оно оказало на всех, меня заинтересовало. Такого эффекта наш студент никак не мог ожидать. В последние годы я пришел к убеждению, что основная роль главной дирекции на таком предприятии, как наше, сводится к тому, чтобы заставить людей работать вместе, следить за условиями этой работы, посвящая свое время главным образом подготовке кадров, повышению их квалификации, их психологии, изменению внутренних взаимоотношений, новому стилю общения. Я даже поделился своими мыслями с нашим директором по проблемам человеческих взаимоотношений: «Вы увидите, отношения между людьми будут приобретать все большее значение, нервы крупных предприятий слишком перенапряжены». Предприятие во многом напоминает человеческое существо. И это больше всего относится к фирмам мирового значения. У них есть мозг, сердце, внутренние органы и мускулы. Но если наши предприятия за последние двадцать лет приобрели упругие и сильные мускулы, если производственные мощности их колоссально возросли, то их мозг отстает в своем развитии. Прошу прошения, но научные теории о методах управления наших американских друзей и их последователей в Европе и Японии стоят на более низком уровне, чем теории производства, завоевания рынков, диверсификации продукции и чисто финансовых проблем. После войны надо было производить, затем надо было продавать; теперь же настало время говорить, высказываться, жить — рискнем употребить этот не вполне удачный термин в применении к нашей работе. Теперь психология предприятия, искусство информации, умение уважать личность каждого из сотен и тысяч работающих на предприятии стали не менее важным фактором производства, то есть, если перечисленные мною задачи не осуществляются руководством, продуктивность снижается. До сих пор все эти вопросы входили исключительно в круг обязанностей штатных психосоциологов, впоследствии директора по кадрам, а теперь директора по проблемам человеческих взаимоотношений; но очень скоро они станут основными вопросами, входящими в обязанности генеральной дирекции. Это попросту означает, что в крупных предприятиях власть теперь перейдет в другие руки и что эта перемена вызовет беспощадную борьбу между финансистами и администраторами, с одной стороны, и психологией и политикой — с другой; эти столкновения могут даже подорвать положение некоторых фирм. Эра технократии подходит к концу. Слово возродится с новой силой и отодвинет на второе место теоретиков менеджмента. И хорошо, если мы, верящие в свободу и инициативу в политической экономии, будем первыми, кто проведет необходимые реформы, иначе другие возьмутся сделать это и одним махом уничтожат наши компании. Как вы могли, хотя бы на минуту, подумать, что перед вами был провокатор, безответственный мальчишка! Давайте говорить серьезно: зло еще поправимо. Мы сами применили к себе электрошоки. Надо уметь на них реагировать. Я все тот же Анри Сен-Раме, которого вы знали, и все мои действия имеют лишь одну цель: вскрыть наши болезни, прежде чем революционные потрясения пришлют своих врачевателей на наше место. Однажды случай в виде листовки этого студента дал мне возможность провести эксперимент на своем предприятии, чтобы проверить идеи, которые я только что изложил. Я решил воспользоваться ситуацией, чтобы испытать то, что я назвал нервами предприятия. Таким образом я превратил розыгрыш в эксперимент. Я решил подхватить эстафету и написал еще три текста. Я воспользовался смертью оплакиваемого нами Арангрюда, чтобы омрачить психологическую атмосферу предприятия. Одновременно я наблюдал за реакцией сотрудников, и особенно руководителей фирмы. Мое высокое положение помогало мне осуществить этот замысел. Никто не мог меня заподозрить, и я сам распространял ложные известия и нелепые инструкции. В скором времени я предполагал собрать моих ближайших сотрудников и объяснить им все то, что объясняю вам сейчас, чтобы проанализировать перед ними и вместе с ними наши ошибки, чтобы приобщить их к моим изысканиям. Подумайте, фирма «Россериз и Митчелл-Франс» могла бы еще раз продемонстрировать всему миру новые методы управления, значительно опередив свое время, и я, Сен-Раме, мог бы стать образцом нового, прогрессивного руководителя! Почему же все так плохо обернулось? Почему я не сумел довести до конца то, что задумал? По двум причинам: а) инициатива Аберо обострила ситуацию. С той минуты, как из-под моего контроля ускользнула группа таких крупных сотрудников, я уже не мог направлять события, как мне хотелось. Действия Аберо превратили мой эксперимент в драму; б) вам, конечно, не понравятся мои слова, но вы должны об этом подумать: Аберо и его коллеги ничего не могли бы усложнить, если б я ошибся в своих предположениях. Но этого не случилось. Результаты превзошли все мои ожидания. Я предвидел* что, хотя мои сотрудники получают хорошее жалованье, хотя они и занимают хорошие должности в процветающем предприятии, нервы их на пределе. Я знал: они люди нестойкие. Но я не предполагал, что высшие администраторы фирмы попадутся в ловушку. Я считал, что Макгэнтер, Мастерфайс и Ронсон не дрогнут перед подобным испытанием. Увы! Сегодня ночью — только потому, что похороны показались вам странными, так же-как и моя речь, и потому, что служащие четыре раза получили свернутый в трубку намеренно полемический текст, — вы поддались панике, и вот до чего вы дошли! Вы уже не люди — вы факелы! Сегодня ночью я только такими вас и вижу. Если б я рассказал студентам эту абсурдную историю о том, как президент и высшие администраторы фирмы спустились ночью в подземелье, они увидели бы в этом очевидное и — увы! — кровавое доказательство того, что в головах и сердцах тех, кто управляет гигантскими корпорациями и экономикой Запада, положительно не хватает каких-то винтиков! Если такой вот Ле Рантек, чтобы стать управляющим холдинг-компании, должен пробить череп своему коллеге, я скажу, что наша система больна, тяжело больна, господа! А теперь было бы лучше всего, если б вы меня развязали, мы поднялись бы с вами наверх и, прежде чем разойтись, хоть немного занялись бы беднягой Фурнье.

— Не спешите, — прошипел Макгэнтер, — у меня еще есть к вам несколько вопросов, и прежде всего такой: откуда взялись трещины? В ваш эксперимент входило разрушение здания?

— К этим трещинам я не имею никакого отношения, — живо возразил Сен-Раме, — это чей-то злой умысел. Я только сказал вам, что эта история разожгла борьбу кланов внутри предприятия; кто-то подрезал бетонные опоры газовой горелкой. Когда знаешь, что вы творили этой ночью, господа, можно не сомневаться, что один из вас, самый честолюбивый и беспринципный, способен ради своих целей вызвать обвал здания и свалить затем вину на обличителя. Меня первого удивила эта трещина, и я думаю, что Рустэв, который, как всем известно, обладал солидными знаниями в области строительства, может дать нам объяснения.

— На что вы намекаете? — закричал Рустэв.

— Да ни на что, успокойтесь, Рустэв, ведь вам официально поручили заняться вопросом о трещинах?

— Ну и что? Нам всем известно, чем они вызваны. Вы мне омерзительны, Сен-Раме.

— Бедный Рустэв, я вам омерзителен, а мне вас жаль.

— На черта мне нужна ваша жалость! — в бешенстве заорал Рустэв и, вскочив с места, бросился к Сен-Раме.

Я встал между ними.

— Что вы собираетесь делать со связанным человеком, который к тому же стоит на коленях? — спросил я, готовясь вступить в драку. Мы направили фонарики в лицо друг другу, и злобный оскал заместителя генерального директора испугал меня.