Обличитель

Пий Рене-Виктор

— Не похоже, чтобы у него было хорошее настроение, — сказала она, качнув головой.

— Ну что ж, это очень кстати, мне как раз надо с ним поговорить. Пусть войдет, и, пожалуйста, никого ко мне не пускайте, я у себя только для представителей руководства.

Через десять минут вошел Бриньон и, вяло пожав мне руку, сел.

— Дорогой Бриньон, я как раз собирался…

— Да, я знаю, — отрезал он, — вы собирались позвать меня и заставить подражать голосу Сен-Раме, вот поэтому-то я и хотел вас видеть. Я должен выполнить поручение, которое возложили на меня мои коллеги, а также и ваши, если я еще могу себе позволить такое выражение — ведь, как я понял, с сегодняшнего утра нашей фирмой управляете вы и Рюмен.

Меня не смутила его агрессивность. Я ожидал, что сотрудники управления и «маркетинга» отнесутся враждебно к моему внезапному повышению. С другой стороны, опыт научил меня, что любезности и извинения вызывают только раздражение и ослабляют твою позицию, тогда как сухой отпор, а в случае надобности и некоторая доза самонадеянности высоко ценятся коллегами. Как правило, они устремляются к новому начальнику, стремясь поскорее выяснить, смогут ли они в будущем заставить его плясать под свою дудку или, напротив, следует относиться к нему с уважением. Обычно они возвращаются поджав хвост, медоточивые, заискивающие, в надежде добиться теплого местечка, вынюхивают

возможность увеличить свой оклад, получить премию за экономию расходов или внеочередное повышение в должности, а то и просто попросить помочь им выйти из тяжелого положения. Итак, начиная эту беседу, я не собирался терпеть оскорбления. Тем не менее у Бриньона было передо мной серьезное преимущество: в глубине души я и сам не одобрял этого принудительного подражания голосу Сен-Раме. Я считал, что эта нелепая процедура, вместо того чтобы прояснить обстановку, только запутывает и усложняет все дело. Немного смущенный этой тайной мыслью, я ответил своему коллеге:

— Бриньон, вы должны сделать над собой усилие — я знаю, вы это сможете, — и заняться тем, что не входит в ваши обязанности, а именно психологической атмосферой на предприятии. Само собой, если вы просто ляпнете кому-нибудь, что в фирме «Россериз и Митчелл» все посходили с ума: «Представьте, они заставляют нас подражать голосу генерального директора!» — вам могут поверить, а нас отправят в психиатрическую лечебницу! Поэтому, прошу вас, вникните в суть создавшейся обстановки. Кто-то строит нам козни и может нанести серьезный удар нашей компании, распространяя ложные слухи. Для нас жизненно важно как можно скорее разоблачить самозванца.

— Вы хотите сказать, — прервал меня Бриньон, — что и сотрудники администрации попали под подозрение?

— Позвольте мне объяснить вам все до конца. Я этого не говорил — во всяком случае, вопрос ставится совсем не так. Каждый сотрудник может попасть под подозрение — это закон любого следствия, проводимого полицией. Генеральная дирекция ведет тайное, но тщательное расследование — задача деликатная, сопряженная с определенным политическим риском. Вот почему пришлось привлечь Рюмена, хотя это может плохо кончиться; что касается сотрудников администрации, то они настолько выше всяких подозрений, что лишь ради соблюдения приличия и элементарной справедливости Мастерфайс и Сен-Раме решили поручить расследование директору по проблемам человеческих взаимоотношений, а не полицейскому. Представляете себе, дорогой Бриньон, что вас будет допрашивать полицейский — вас, которому наверняка предстоит заменить Арангрюда?

— Вам это Сен-Раме сказал? — с живостью спросил Бриньон.

— Впрямую он так не сказал, но что до меня, то я не вижу, кто, кроме вас, способен с ходу взвалить на свои плечи это тяжкое бремя.

Бриньон скромно опустил глаза. Я почувствовал, что настал благоприятный момент, чтобы вытянуть из него все, что меня интересует.

— А теперь, дорогой Бриньон, объясните мне, что у вас там произошло?

— Ле Рантек рассказал нам о вашем разговоре. Мы с трудом поверили и были возмущены. Не могу сказать, чтобы я так уж высоко ставил Ле Рантека, но после его рассказа у нас появилось чувство, что все мы находимся под ударом. Не для того мы учились в школе, слушали лекции по вопросам управления, экономики и организации, ездили в Соединенные Штаты, а кое-кто даже получил первоклассное образование в Гарварде или в Массачусетсе, чтобы в тридцать или тридцать пять лет подражать голосу нашего генерального директора. Мы единодушно решили протестовать против такого эксперимента, и меня уполномочили сообщить вам об этом.

Это был бунт сотрудников администрации. Они отказывались от подобного испытания. Они мужественно восстали. Я почувствовал облегчение и обрадовался, увидев, что сотрудники фирмы умеют, когда это необходимо, защитить свое человеческое достоинство. А ведь чего только не рассказывали в те времена! Администраторы, мол, не обладают твердостью характера, говорили завистники; они просто-напросто разбогатевшие пролетарии и умеют лишь ворчать в углу, а сами трусливо идут на всяческие унижения. Они льстят начальству. Неистощимый перечень вариантов лести передавался из уст в уста. Например, одни превозносили начальников за правильность взглядов на политику, на будущее мира, на образование детей, другие расхваливали их вкус в одежде, превосходную кухню. Эти похвалы наполняли гордостью президентов и генеральных директоров, ибо относились к духовной и интеллектуальной сфере и, таким образом, прибавляли им новые достоинства. Льстецы не довольствовались избитыми приемами, вроде «Вы — лучший руководитель машиностроительных заводов», они говорили: «Вы — лучший руководитель машиностроительных заводов, но, кроме того, вы гениальны, и ваши взгляды в области политики, социологии, культуры, ваше умение жить должны служить примером для народов и правительств». Дело доходило до того, что президент, которого похвалили только за его профессиональные достижения, готов был обидеться, если при этом не соглашались с его мнением о реформах в области образования. И несчастных сотрудников администрации еще обвиняли в пристрастии к низкопоклонству! Напротив, поведение Бриньона и его коллег доказывало, что они хотят с достоинством заниматься своим делом, а не добиваться любой ценой повышения или сохранения высоких окладов. Так-то оно так, но на меня ведь была возложена ответственная миссия, и я должен был довести ее до конца. Несмотря на свой гнев, Бриньон не утратил, однако, ни памяти, ни надежд. Арангрюд умер, и Бриньону хотелось добиться поста, который тот занимал.

— Поставьте себя на мое место, — сказал я, — как бы вы поступили? Представьте себе, что вам надо заставить ваших коллег выполнить, в сущности, пустую формальность. Как бы вы взялись за дело?

После некоторого колебания Бриньон ответил:

— Прежде всего скажите мне откровенно, что за обстановка сложилась в нашей фирме — все это время мне было не по себе. Что на самом деле у нас происходит? На мой взгляд, слишком много шепчутся о трещине, о махинациях, о заговорах вокруг смерти Арангрюда. В конце концов, ведь вы — директор по проблемам человеческих взаимоотношений и, значит, должны быть в курсе дела; я уверен, что, если бы вы собрали нас и объективно, со всеми подробностями изложили суть дела, мы охотно пошли бы на то, что пока кажется нам лишь оскорбительным водевилем.

Предложение звучало вполне разумно и здраво. Но как бы подостойнее ответить? И при этом сохранить в секрете то, что должно быть скрыто? Я глубоко вздохнул и послал ответный мяч в ворота своего коллеги — даю слово, довольно ловко.

— Бриньон, ответьте мне, как вы себе представляете будущее общества потребления?

— Что? — удивленно спросил он. — Какое это имеет отношение к нашей теме?

— Ах, дорогой Бриньон, — прошептал я, — увы! — прямое. Я убежден, что какой-то разрушитель выбрал фирму «Россериз и Митчелл», чтобы отточить на ней свои зубы, а главное — посеять смуту на нашем предприятии и заронить недоверие в лучшие умы; это нападение имеет дальний прицел: разложить

обеспеченное и индустриализованное западное общество. Разве вы забыли про обличения? Разве вы не были свидетелями волнения, овладевшего служащими фирмы? Разве вы, как и я, не заметили странной веселости, шокирующей жизнерадостности, которые внезапно охватили нашу фирму? Две-три бочки доброго вина не оказали бы такого действия, дорогой Бриньон. Сегодня сотрудники были словно во хмелю, словно они хлебнули лишнего! Но что будет, если однажды утром мы найдем их не просто захмелевшими, а мертвецки пьяными? Никто, насколько мне известно, не в силах сейчас бороться с этим наваждением. Подумайте, Бриньон, никто не в состоянии понять смысл и цель этих обличений! Одни находят их очаровательными, ироничными, полными юмора, другие считают их скучными, пустыми, надуманными! Правда же, Бриньон, состоит в том, что с нами обращаются так же, как когда-то американские торговцы оружием обращались с индейцами: нас спаивают, одурманивают, ставят в невыносимые условия, вызывая к жизни инстинкты, которых у нас нет или которые мы утратили: словесную смелость, освобождение от контроля подсознания. Нагнетающемуся безумию можно противопоставить только безумие подавляемое, но, дорогой Бриньон, достаточно ли мы сильны для того, чтобы, осознав собственное безумие, взять его под контроль? Видите, даже те слова, которые я вам сейчас говорю, кажутся вам безрассудными, я в этом убежден. Что же подумал вчера Ле Рантек? Что я сошел с ума, что руководство фирмы сошло с ума, а когда вы и ваши коллеги решили отказаться подражать голосу Анри Сен-Раме, разве в вас не заговорил нормальный здравый смысл? О чем вы подумали? Что вы не дети, а зрелые люди, сотрудники администрации, оплачиваемые самой мощной в мире транснациональной компанией, и что недопустимое безумие — принуждать вас к подобному эксперименту. Да, Бриньон, поверьте мне, вместе с вашими коллегами, вы восстали не против превышения власти, ибо к этому вы уже привыкли, а против истерического поведения руководства. Вот чего вы испугались. Вы боитесь, как бы безумие не охватило фирму, которая платит вам высокое жалованье. Так вот, позвольте вам сказать, Бриньон, вы правы, именно этого вы и должны опасаться: нашу фирму подстерегает безумие, оно даже не у дверей, оно проникло внутрь, оно сгущается где-то внизу, в подвалах, и этим, наверно, объясняется появление дьявольской трещины! Ах, Бриньон, вот я и ответил на ваш вопрос! А теперь можете ли вы обрисовать мне, в свою очередь, будущее общества потребления? Чем мы будем загружать наши доменные печи, где найдем моторы для наших машин, если, охваченные яростью роста только ради роста, мы обрекаем себя на производство ради производства? Откуда будем черпать энергию? Если люди видят, что у тех, кто управляет и распоряжается производством, нет сигнализации, подающей тревогу, то не становится ли безумие единственным нашим тормозом? Если нас охватит безумие до начала великих политических и экономических кризисов, которые ждут нас в недалеком будущем, то, быть может, нам удастся их избежать? Что вы на это скажете, Бриньон? Согласны вы теперь подражать голосу вашего замечательного коллеги Анри Сен-Раме, родившегося в Полиньи, в департаменте Эндр, получившего диплом в Гарварде, нашего властелина после бога и американцев и, как мне кажется, единственного из руководителей, способного предчувствовать какое зло угрожает нам и вскоре подточит наше предприятие?!

Бриньон слушал меня с явным интересом и несколько сдержанным удивлением, которое вызвала у него моя тирада, он был озадачен и сосредоточенно потирал подбородок.

— Итак, Бриньон, — настаивал я жестко, пользуясь своим преимуществом, — куда вы пойдете, если вас уволят? Станете ли вы объяснять другому Сен-Раме, что у «Россериз и Митчелл» все сошли с ума и вы сбежали от этого безумия? Чтобы на следующий день прочесть в ведомственной газете, что Порталь занял ваше место, а Самюэрю получил должность, предназначенную Арангрюду? И это в тот момент, когда ваше жалованье вот-вот должно было взлететь на головокружительную высоту? Почему бы вам не ответить на мой вопрос об обществе потребления?

Бриньон почувствовал перегиб и кинулся в атаку:

— Вы все твердите об обществе потребления, но сами-то прежде всего пользуетесь его благами. Так что же вы имеете против него?

— Ничего, Бриньон, ничего, но между нами есть существенная разница: сейчас меня уполномочили защищать это общество и добиться от вас, чтобы вы подражали голосу нашего генерального директора, а уж если мы до этого дошли, значит, и вы, и я, и другие подобные нам деятели, видимо, совершили немало ошибок. В самом деле, мы обречены производить какую-то продукцию — все равно какую, лишь бы она была новой, — в противном случае наша система рухнет, ибо так уж она устроена, что на нее влияет малейшая слабость, малейшая осечка. Промышленник, который не может каждый год выпускать новые образцы продукции и находить новые рынки сбыта, обречен. Считаете ли вы нормальным непрерывно изобретать разные новинки не для удовлетворения потребности общества, а для питания механизма экономики? Считаете ли вы нормальным, что наши менеджеры и чиновники наших финансовых ведомств беспрерывно говорят о сигнальных огнях и пультах управления? Да разве экономическое общество — что-то вроде «Боинга-727»? Как будто все забыли, что если самолет летит, то лишь для того, чтобы перевозить пассажиров из одного пункта в другой, и только это оправдывает его существование. И если надо следить за сигналами на приборной доске, то лишь для того, чтобы самолет не рухнул, — это в порядке вещей, но не является самоцелью. Цель самолета — не просто летать, Бриньон, это лишь его функция. Мы стали жертвами гордыни и отсутствия воображения у экономистов последнего двадцатилетия — вот что мне хотелось услышать от вас, Бриньон. Вот что делает предприятия непрочными, а правительства — все более и более циничными и авторитарными. Счастье потреблять неустойчиво и тревожно. Первый попавшийся идиот, написавший обличения, нарушил равновесие производительных сил, нацеленных на искусственное развитие, пренебрегающее общественным благом и интересами слабых народов, у которых грабят их богатство, сырье. Политическая власть почти везде слагает свои полномочия, ее место занимают ожесточенные революционные выступления разочарованной молодежи, против которой не всегда можно двинуть полицию. Нервы нашего общества, Бриньон, напряжены, и не много надо, чтобы дремлющий и успокоенный, словно после причастия, народ оказался беззащитным перед диктатурой. Поверьте мне, безудержное сверхпотребление и всеобщая инфляция, с которой министры финансов обращаются как с хитроумным, но неопасным сообщником, приведут к гибели западные демократии. И, возможно, недалек тот день, когда Соединенные Штаты Америки поспешно направят свои военно-морские силы в Эр-Рияд или Триполи. А вообще-то, Бриньон, кто докажет мне, что не вы обличитель? Кто может поклясться, что обличитель не скрывается под личиной одного из сотрудников нашей администрации? Самозванец — сумасшедший, это правда, но, Бриньон, разве вы и ваши коллеги защищены от безумия подобного рода? Я не специалист ни в экономике, ни в политике, и все же я решил изложить вам свое мнение гражданина. Быть может, оно совпадает с вашим? В таком случае и вы и я могли бы быть превосходными обличителями.