Обличитель
Шрифт:
— Нет, благодарение небу, моя дочь не умерла. Напротив. Она поправилась и со вчерашнего дня находится в деревне.
Я опустился на пуф. Ронсон глухим голосом кратко изложил мне суть дела:
— Около получаса назад голос Анри сообщил мне по телефону, что он отменяет свидание, которое мы назначили, чтобы отправиться в больницу: его дочь умерла. Это оказалось неправдой. Вот почему мы вызвали вас. Вы уже кому-нибудь сказали?
— Моей секретарше, — в ужасе прошептал я.
— А… как это можно исправить? — спросил Мастерфайс.
— Немедленно пойду и скажу, что это ошибка.
Я уже собирался встать, но Ронсон остановил меня:
— Позвоните отсюда, вы выиграете время.
Я подбежал к телефону, стоявшему возле окна, и позвонил секретарше.
— Мадемуазель? Это я… да… послушайте, я неверно понял то, о чем мне сообщили:
Я положил трубку. Мне было не по себе, и я злился. Прежде всего никакой ошибки я не совершил. Было вполне естественно, что я сообщил о смерти Бетти Сен-Раме своей секретарше. Более того, это входило в мои обязанности. Мастерфайс, как видно, понял мое состояние и дружески помахал мне рукой. В эту минуту он стал мне даже симпатичен. Ронсон сказал:
— Извините нас, вы ни в чем не виноваты, просто было необходимо сразу же положить конец распространению этой ложной вести.
— Это как бы продолжение нашей беседы, — добавил почти дружелюбно Мастерфайс, — я уже говорил вам: кто-то в нашей же фирме смеется над нами. На этот раз провокатор сделал смелый ход. Он позвонил по внутреннему телефону, и не кому-нибудь, а Берни Ронсону! Кончится тем, что он выдаст себя. Кто здесь, в нашей фирме, способен так ловко подражать вашему голосу, Анри?
— Все, кто меня окружает и как-то соприкасается со мной.
Французский детектив, перехватив мой взгляд, улыбнулся и сказал:
— Нас не познакомили. Редан, частный детектив.
— Очень приятно, — сказал я и представился в свою очередь.
— А вы не пробовали подражать вашему генеральному директору? — со смехом обратился он ко мне, но, увидев, что я нахмурился, пояснил: — Знаете, мы не добьемся никакого результата, если не снимем напряжение и не попытаемся влезть в шкуру самозванца.
Тогда, изменив голос, я заговорил как Анри Сен-Раме.
— Браво, — воскликнул детектив, — браво! Повторите еще раз.
Я повиновался. Теперь меня поздравили даже американцы. С их разрешения я покинул комнату под одобрительные возгласы обоих детективов и руководителей администрации.
Ле Рантек стал моей первой жертвой. Я пригласил его к себе таким безапелляционным тоном, что он через несколько минут влетел в мой кабинет скорее ошарашенный, чем возмущенный.
— А-а, — сказал я ему, — дорогой Ле Рантек, сейчас я должен взять дело в свои руки — оно принимает скверный оборот! Извините, что я так неожиданно вызвал вас, но время не ждет: попробуйте воспроизвести голос нашего генерального директора. Ну же, дорогой Ле Рантек, не упрямьтесь, нужно подчиниться жесткой коллегиальной дисциплине. Только это поможет откачать отравленные воды, затопившие трюм нашего флагманского корабля; откачаем, дорогой, откачаем, помните, как поется в знаменитой песне: «После чего заткнем мы брешь!» Нет, прошу вас, не надо возмущаться, и не думайте, я не сумасшедший. Это наши горячо любимые руководители уполномочили меня говорить с вами в таком тоне. Прошу вас, попытайтесь подражать голосу Анри Сен-Раме, даю вам две попытки. Что? Это не мое дело? Не нужно меня оскорблять, дорогой мой, ведь я заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений. Предоставляю вам право рассуждать о равновесии нейтрального бюджета, на мою же долю оставьте заботы о равновесии на предприятии, я имею в виду психологическое равновесие, конечно, а не соотношение доходов и расходов. Успокойтесь, Ле Рантек, друг мой и коллега, я ведь стараюсь для вас, я хочу отыскать вашего конкурента, обличителя, — его поучительные лекции по экономике грозят вытеснить вас! Но я предпочитаю вас, дорогой Ле Рантек, вас, человека левых взглядов и бретонца, этому примитивному экономисту-самоучке, неизвестно откуда появившемуся у нас и обосновавшемуся там, внизу, в глубине сырых подземелий, вблизи Восточного кладбища, где покоятся останки знаменитых людей. И что за нелепая идея — построить рядом с кладбищем здание из стекла и стали, где трудятся бесстрашные вдохновители современных крестовых походов — наших замечательных таможенных комбинаций? Может, земля здесь была дешевле? Вы же должны знать, Ле Рантек, сколько стоил во время строительства здания квадратный метр земли на углу авеню Республики и улицы Оберкампф! Постарайтесь вспомнить, дорогой, назовите мне цену в долларах и скажите это голосом Сен-Раме. Таким образом мы одним
— Я немедленно пожалуюсь Сен-Раме, — вспыхнул выведенный из себя Ле Рантек и вышел, хлопнув дверью.
Однако вскоре он вернулся в сопровождении американцев, Сен-Раме и Рустэва, которые всем своим видом ясно давали понять как Ле Рантеку, так и мне, что время шуток кончилось.
— Начинайте, — настаивал Мастерфайс. — Не будьте таким придирчивым, dear [6] Ле Рунтек, возможно, наш друг, ведающий человеческими отношениями, не очень любезно обошелся с вами, но он прав, на него возложена ответственность за это расследование, он должен разоблачить самозванца. Я сам подражал, впрочем, я и сейчас готов повторить, чтобы вас это не смущало и вы освободились от неловкости, вот послушайте: «Алло, мистер Ле Рунтек? Это я, Сен-Раме, ваш генеральный директор…» Видите? Получилось, и совсем неплохо, и я мог бы оказаться виновным! Ха-ха-ха! Вот была бы грандиозная история, если б Адамс Дж. Мастерфайс оказался виновным! Ну же, смелей, не бойтесь, проделайте этот опыт, только потом никому не рассказывайте. Мы ведь вас знаем, dear Ле Рунтек, мы, американцы, отметили вас, очень ценим и считаем, что вы один из немногих французских сотрудников, способных сказать, сколько стоил доллар в тысяча девятьсот двадцать третьем году; ну же, валяйте, мы скоро пошлем вас на стажировку в Массачусетс! Если, конечно, вы не виновны. Ха-ха-ха! И помните; если кто-то, подражая, намеренно начнет фальшивить, это сразу же будет замечено, правда, Берни?
6
Дорогой (англ.).
— Конечно, — буркнул Ронсон.
В этот момент вошел Кинг Востер. Ле Рантек, и без того утративший дар речи после нелепой тирады, произнесенной мной, а затем и Мастерфайсом, при появлении детектива из Кентукки чуть не упал в обморок. Менее подготовленный, чем я, ко всем потрясениям, он, наверное, испугался, что его сейчас начнут пытать, чтобы заставить признаться. Бог знает почему, но одного упоминания о Кентукки оказалось достаточно, чтобы Ле Рантек пришел в экстаз и простонал:
— Ах, Кентукки, Соединенные Штаты… заатлантические университеты, в будущем году я пошлю туда своего сына.
Но преклонение перед Соединенными Штатами не спасло его, ибо он тут же услышал голос Мастерфайса, потребовавшего, чтобы Ле Рантек в присутствии Кинга Востера попытался подражать голосу Сен-Раме:
— Начинайте, Ле Рунтек, ну же, быстрей, какого черта, не бойтесь этого человека — это один из моих старых сослуживцев Гарольд Кинг Востербилл, он состоит при мне — изучает статистические данные. Они с Ронсоном из одной деревни, не так ли, Берни?
Ошеломленный Ле Рантек повиновался и попытался передать голос Сен-Раме.
— Совсем неплохо, мой дорогой, совсем неплохо, а ну-ка, еще разок!
Вторая попытка была признана превосходной.
— Конечно, не так хорошо, как у вашего заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений, но совсем неплохо, — заявил Мастерфайс.
Ле Рантек понял, что до него и меня подвергли такому испытанию.
— Значит, и вы тоже проделали этот опыт? — прошептал он.
— Ну да, дорогой, теперь вы убедились, что я не сошел с ума — во всяком случае, не больше, чем эти господа. С сегодняшнего дня все сотрудники администрации нашей фирмы должны будут пройти это испытание. Понимаете, обличитель, чтобы совершать злодеяния, научился подражать голосу нашего генерального директора.
— Обличитель?
— Да, человек, который подрывает основы нашей фирмы, тайно организует бдение у гроба, распространяет эти проклятые свитки, — он и есть обличитель.
И тут я решил использовать создавшееся положение в собственных интересах: подчеркнуть мою привязанность к предприятию, верность системе, преданность делу развития нашей цивилизации. Мне, ответственному за проблемы человеческих взаимоотношений в нашей фирме, никогда еще не представлялось такого удачного случая блеснуть. У нас можно было совершить подвиг только в трех областях: производстве, упаковке и продаже товаров. Не избалованный похвалами, я вдруг ощутил неудержимое желание наверстать упущенное. И тогда я сказал, как бы обращаясь к Ле Рантеку, на самом же деле имея в виду генеральный штаб, собравшийся в моем кабинете: