Обличитель

Пий Рене-Виктор

Генеральный директор взял слово и выступил с пространной речью. Да, верно, появилась трещина. Да, этот свиток, право, очень забавен, он хорошо написан, хорошо свернут, хорошо перевязан и хорошо распространен. Да, завтра торжественно предадут земле тело Арангрюда. Да, состоялось похоронное бдение у гроба в большом мраморном холле. Я с горячим интересом слушал его и размышлял. По существу, Анри Сен-Раме смотрел на вещи так же, как и я. Разница между речью, которую я мысленно произнес, и его выступлением была совсем невелика. Это доказывало, что мы поставили одинаковый диагноз тому, что произошло на предприятии, нашли одинаковый способ лечения, раскрыли или затушевали одни и те же факты. В чем же была разница? Только в одном. Сен-Раме не смог или не захотел сказать в тот вечер главного: пусть встанет тот, кто написал, свернул, перевязал, распространил свиток, распорядился по поводу бдения и зажег свечи в подвале, пусть встанет — и он будет вознагражден! И поверьте мне, если б он встал, это спасло бы нас от многих бед. Теперь, когда я все знаю, я понимаю, что это было совершенно невозможно: обличитель ведь уже решил, что никогда не встанет. Жребий был брошен: гигантскому американскому и транснациональному предприятию придется испить чашу до дна.

XIII

К концу этого дня, второго после появления свитка, я провел совещание с ночной охраной нашего здания из стекла и стали, а также с начальником бригады уборщиц. Я призвал их усилить бдительность и объявил два решения, принятых фирмой: нанять дополнительно шесть сторожей и выдать вознаграждение тому, кто схватит мужчину, или женщину, или группу лиц, распространяющих ночью на предприятии листовки или рекламы. Но я давал это указание без всякой уверенности в успехе. Я был убежден, что противник применяет неизвестные нам методы или, во всяком случае, у него есть перед нами огромное преимущество, хотя я и не имел ни малейшего представления, какое именно. Я уже стал до некоторой степени суеверным.

Поговорив по телефону с директором компании по охране зданий, я узнал, что ночные сторожа, обслуживающие фирму «Россериз и Митчелл», работают в компании с давних пор, все они были допрошены, и, по-видимому, нет причин подозревать кого-либо из них. В ночь, когда появились свитки, они ничего не видели и не слышали На вопрос: «Не заметили ли вы рано утром, что на всех столах лежат свитки, перевязанные зеленой с черным лентой?» — они ответили: «Нет». При том огромном количестве бумаг и пакетов всех сортов и размеров, громоздившихся на столах, один лишний сверток не мог привлечь внимания. Я удовлетворился этим объяснением, тем более что большинство сотрудников, приняв свитки за обычную рекламу, не проявили к ним ни малейшего интереса. Большинство служащих ознакомилось с ними только к середине дня. Я был совершенно уверен, что вскоре появится второй свиток, но надеялся, что на этот раз сторожа, заранее предупрежденные и заинтересованные в обещанной премии, помешают обличителю сделать свое дело. Ведь надо обладать редкой изворотливостью, чтобы перехитрить бдительных сторожей и разложить ночью на всех этажах огромного здания тысячу сто экземпляров нового послания! Завороженный ходом событий, я уже почти не сомневался в сверхъестественных возможностях обличителя, и если бы ему удалась новая операция, таинственный характер его действий стал бы ясен не только мне, но и другим. Если даже допустить, что один или несколько человек сумеют проникнуть в здание и разгуливать по всем этажам, то сторожа все же заметят появление на столах многочисленных свитков, и это укажет им на присутствие посторонних. Здраво рассуждая, можно заключить, что в таких условиях выполнить незаметно подобную операцию физически невозможно. Но что же будет, если, к несчастью, этот вывод окажется неверным? Я не смел даже подумать о такой гипотезе. Удача обличителя могла взбудоражить умы и, возможно, даже вызвать панику, последствия которой могли стать гибельными для фирмы. Ну, например, разнеслась бы молва, что у нас появился злой дух? Неизбежно началась бы утечка сотрудников, многие из них ушли бы от нас, и было бы довольно трудно найти им замену; пришлось бы повысить жалованье — платить в два-три раза больше, чем конкуренты, что привело бы фирму к разорению. К концу дня я понял, что дело будет иметь также и серьезные экономические последствия. Если появится второй свиток, будущее французского филиала фирмы окажется под угрозой. И как знать, может, дурная слава распространится за пределы нашей страны и сама транснациональная компания покачнется на своих мощных опорах. И все из-за чего? По чьей вине? По вине какого-то типа, распространяющего текст о законе спроса и предложения! Было, верно, уже более двадцати часов, когда, измученный этими мыслями, я решил, что могу наконец уйти домой. Надо ли пояснять, что в те времена ответственные сотрудники сочли бы для себя недостойным пользоваться своими маленькими привилегиями и не позволяли себе приходить и уходить в одно время со своими секретарями. Правда, среди этих привилегий самым главным было разрешение приходить утром в половине десятого! Я надел пальто и вышел. В этот час движение на улице Оберкампф начинало уже утихать, так что у сотрудников администрации не было ни малейшего основания задерживаться на работе. Таким образом, они убивали сразу двух зайцев: создавали видимость, что продолжают трудиться после ухода младшего персонала, и избегали неудобств уличного движения. Быстрым шагом я направился к улице Сандрие, где все мы, высшие административные руководители, оставляли свои машины, так как нам не разрешалось ставить их в подземном гараже фирмы. И вот однажды кто-то из нас обнаружил, что по неизвестным причинам улица Сандрие ускользает от бдительного ока полицейских. Низшие служащие из уважения к начальству никогда не ставили на этой улице своих машин. Они прекрасно устроились на улице Пьер-Леве. Я сел в машину и собирался уже тронуться с места, когда увидел в зеркале заднего обзора хорошо знакомые мне силуэты. Я тут же выключил свет и стал наблюдать. Небольшая группа направлялась прямо ко мне. Я пригнулся пониже, и они прошли мимо, не заметив меня. Осторожно приподняв голову, я узнал Рустэва, Бриньона, Самюэрю, Вассона, Иритьери, Террена, Фурнье, Порталя и Шавеньяка. Они проследовали по улице Сандрие, затем свернули направо, на улицу Амандье. Что все это значит, черт побери? Склонный видеть все в мрачном свете, я даже не подумал, что они попросту могли вместе пойти поужинать. Однако, каковы бы ни были их намерения, я не сомневался, что события, развернувшиеся на предприятии, были причиной этой необычной вылазки. Я сказал себе, что мой рабочий день еще не кончился: учитывая необычные обстоятельства, сложившиеся в фирме «Россериз и Митчелл», заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений был обязан выйти из автомобиля, нагнать группу и следовать за ней. И вместе с тем что-то подсказывало мне не показываться им на глаза, и я надел старую большую черную кепку и плащ, они всегда лежали у меня в отделении для перчаток, я напяливал их на себя только за городом, в плохую погоду. Я поднял воротник плаща и бросился вслед за своими коллегами. На улице Амандье не было никого. Озадаченный и раздосадованный, я уже решил вернуться, как вдруг мне показалось, что я заметил Селиса, проскользнувшего в близлежащую улочку. Я вспомнил, что Селиса не было в группе Рустэва, и снова воспрянул духом. Возможно, Селису назначено свидание с ними. Я подбежал к тому месту, где он исчез, и, услышав, как хлопнула дверь, постарался точно определить, какая именно. Я находился как раз у входа в тупик Роне и, крадучись словно волк, двинулся вдоль стены дома, где только что хлопнула дверь. Это было четырехэтажное массивное квадратное здание. Зачем они пошли туда? Тупик был безлюден, и мне стало не по себе. Теперь, когда я знал, где скрылись эти господа, я имел право удалиться, а завтра потребовать у них объяснений. Эта мысль показалась мне разумной, и я повернул назад. Но не успел я пройти и пятидесяти метров, как услышал стук открывающейся двери. Спрятавшись за каким-то автомобилем, я увидел Селиса, который вышел на улицу и принялся рассматривать соседние дома — было такое впечатление, что он ошибся адресом. После нескольких минут раздумья он скрылся в глубине тупика. И тут какой-то мужчина вышел из маленькой таверны, которую я сначала не заметил, и направился к улице Амандье. А, это Аберо, сказал я себе, наш заместитель директора по прогнозированию. Но он тут же исчез. Что происходит в этот вечер в тупике Роне, куда сотрудники администрации фирмы пробираются, словно воры? Я почувствовал раздражение. Кого они разыгрывают, думал я, и кто поставил этот водевиль? И, уже ни от кого не прячась, я сунул кепку в карман и, опустив воротник плаща, решительным шагом направился к своей машине. Возвратясь к себе, я позвонил Сен Раме и подробно рассказал ему о похождениях Селиса и Аберо и о внезапном исчезновении группы Рустэва.

— Вы уверены, что не ошиблись? — спросил генеральный директор.

— Мсье, — ответил я с возмущением, — я еще не совсем потерял голову, хотя недавние события способны свести с ума и более уравновешенного человека.

— Не сердитесь, друг мой, — мягко сказал Сен-Раме, — я вовсе не думаю, что вы безрассуднее других, но ведь вы могли что-то перепутать. В тупике, как вы мне объяснили, было темно.

— Я не мог ни с кем спутать Рустэва и тех, кто его сопровождал. Они прошли в двух шагах от меня по улице Сандрие.

— Да, но вы их больше не видели. Быть может, они просто решили вместе поужинать. В тупике Роне, как вам показалось, вы узнали только Селиса и Аберо, но ведь и тут вы могли ошибиться.

— Возможно, — сказал я, — однако…

— Послушайте, — перебил меня Сен-Раме, — вы хорошо сделали, что позвонили мне. Это происшествие меня тоже тревожит. Стало быть, не надо сожалеть, что вы побеспокоили меня, но проще проверить все завтра. Не знаю, какая секретная миссия могла быть возложена на Рустэва без моего ведома. Последуйте моему примеру и ложитесь-ка спать. До завтра.

Я в сердцах бросил трубку. Сен-Раме явно тоже ничего не понимал. Я так разозлился, что готов был пожелать обличителю добиться своей цели, пусть даже — в чем я теперь уже не сомневался — это и приведет к катастрофе.

На другой день, к моему стыду, все обернулось против меня — оказалось, что Рустэв пригласил своих коллег поужинать, чтобы вместе обсудить создавшееся положение, что было его неотъемлемым правом. Я понял, что он намерен использовать обстановку и захватить первенство. Приглашение было отправлено довольно поздно, и потому четверо из нас его вовсе не получили. Селиса, Ле Рантека, Аберо и меня до восьми вечера якобы не могли отыскать. Но ведь я был в своем кабинете. Может быть, я на минутку отлучался? Селис и Аберо — их осторожно расспросил Сен-Раме — заявили, что весь вечер не выходили из дома. Что же касается группы Рустэва, возможно, я и ошибся. Я действительно потерял их из виду на улице Амандье, когда они свернули направо. Были ли они в тупике Роне?

Об этом я узнал значительно позднее.

Теперь я должен описать похороны Роже Арангрюда — сотрудника, принадлежавшего к элите фирмы, безвременно исчезнувшего из штатного расписания «Россериз и Митчелл-Франс».

Огромная толпа топталась на паперти церкви Сен-Клу и заполняла прилегающие улицы в ожидании прибытия катафалка. В ушах у меня до сих пор звучат слова Мастерфайса по поводу этого зрелища. «Кого они хоронят, черт побери?» — проворчал он. И в самом деле, у каждого невольно

напрашивался такой вопрос. В честь кого собрались здесь все эти граждане? Мог ли себе представить Арангрюд, что в день его похорон сбежится столько народу и все едва ли не падут ниц, когда появится роскошный гроб, заказанный и оплаченный могущественной компанией? Личного состава фирмы «Россериз и Митчелл-Франс» было бы явно недостаточно, чтобы создать такую толпу, большинство лиц было мне незнакомо… С похвальной предусмотрительностью Сен-Раме приказал повсюду вывесить объявления, разрешающие всем желающим присутствовать на церемонии. Кроме того, заподозрив, что дирекция ведет какую-то тайную игру, Рюмен послал на похороны своих активистов. Само собой, две трети фирмы столпились на паперти. Я сам был ошеломлен, увидев в толпе несколько ответственных сотрудников нашей администрации и рядом с ними — группу известных технократов. Кто их оповестил? Правда, следуя установленным правилам, мы послали в крупные газеты некролог: «Адамс Дж. Мастерфайс, вице-президент фирмы „Россериз и Митчелл-Интернэшнл“, ответственный за финансирование предприятий в Европе, генеральная дирекция „Россериз и Митчелл-Франс“, руководство профессионального союза и персонал фирмы с прискорбием извещают о безвременной кончине Роже Арангрюда, директора по „маркетингу“ в Бенилюксе, выпускника Высшей коммерческой школы; смерть наступила около 22 часов на северном участке парижского окружного бульвара». Под нашим извещением следовало извещение семьи, а под ним можно было прочесть еще и третье, которое гласило: «Компания „Корвекс“, вторая в Европе и первая в Африке по выпуску колбасных изделий в целлофановой упаковке, с глубоким сожалением и скорбью узнала о внезапной смерти Роже Арангрюда, выпускника Высшей коммерческой школы, выдающегося начальника производства компании по выпуску ветчины „Корвебон“».

По зрелом размышлении присутствие стольких ответственных сотрудников из главного штаба на похоронах Арангрюда можно было объяснить появлением этих извещений. До сих пор я никогда не видел, чтобы представители профсоюза принимали участие в похоронах какого-либо ответственного сотрудника, обычно в некрологах довольствовались формулой: «дирекция и персонал». Значит, Рюмен, встревоженный необъяснимым смятением, охватившим фирму, потребовал от руководства участия профсоюзов на всех этапах этой церемонии. До сих пор я редко видел, чтобы американские боссы столь высокого ранга официально выражали свою скорбь по поводу потери одного из директоров по «маркетингу» в каком-либо филиале их компании. Тем более что в конце нашего извещения сообщалось: смерть наступила около 22 часов на окружном бульваре, что само по себе было весьма необычно. Это звучало как «смерть на поле боя», и уже поэтому сообщение могло приковать к себе внимание. Мне кажется, именно так и произошло. Сотрудники парижского главного штаба почувствовали, что это их близко касается. Они, должно быть, испытали сильное волнение или даже восторг, прочитав извещение, под которым стояла авторитетная, на их взгляд, подпись «Россериз и Митчелл». То, что руководство профсоюзов и американские хозяева, объединенные общим чувством скорби, отдали дань глубокого уважения одному из своих коллег — и не кому-нибудь, а настоящему кадровому сотруднику, окончившему Высшую коммерческую школу, в дни молодости с триумфом продававшему такой деликатесный продукт, как ветчина в целлофановой упаковке, сотруднику, принятому затем в лоно сверхмощной, подлинно американской — не итальянской, не британской, не русской или голландской, а именно американской — торговой и промышленной компании, где успеха добиваются лучшие, наиболее способные работники, где господствует справедливость, ибо там строго соблюдается интеллектуальная иерархия, — не служит ли все это знаком уважения к административным деятелям вообще, где бы они ни работали — во Франции, Японии, Италии или в целом мире? А руководство профсоюзов? Согласно ли оно, наконец, признать высокие качества сотрудников нашего главного штаба, их ведущую роль в политике страны и на предприятии, признать их профессионализм и умение, которые способствуют моральному и культурному прогрессу западной цивилизации? А решение точно указать место и час гибели Арангрюда — не было ли оно принято с целью подчеркнуть сильнейшее переутомление, которое он испытывал после непрерывной шестнадцатичасовой работы, тяжким бременем давившей ему на плечи? Ах, он, право, не уступал в доблести расстрелянным женщинам, мужчинам, студентам, чьи имена увековечены на мраморных досках как напоминание потомкам: «Здесь 1 августа 1943 года в 10 часов полицейский Понтье пал под пулями нацистского оккупанта». Или же: «Здесь учились молодые французы, расстрелянные врагом 3 ноября 1942 года за участие в движении Сопротивления». Ведь и здесь тоже героическая смерть. Присутствующие показывали женам извещение. И в чьем-то воспаленном мозгу зарождалась мысль собрать деньги и установить на окружном бульваре доску с надписью: «Здесь в 22 часа Роже Арангрюд, выпускник Высшей коммерческой школы, директор по „маркетингу“ в Бенилюксе компании „Россериз и Митчелл-Франс“, бывший начальник производства компании „Корвекс“ — второй в Европе и первой в Африке по выпуску колбасных изделий в целлофановой упаковке, — получил удар в правый висок, от которого скончался; он стал жертвой переутомления после шестнадцатичасового рабочего дня. Прохожий, помни о нем».

Фирма «Корвекс», весьма признательная Арангрюду, не забыла о нем, что было весьма редким явлением. Сколько окороков «Корвекса» должен был продать Арангрюд в Европе, в Африке и в Океании, чтобы память о нем была все еще жива на предприятии, которое он так давно покинул! Вот что заставило потянуться в Сен-Клу со всех уголков Парижа сотрудников администрации фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». Все были здесь. Я видел их из автомобиля — похожих друг на друга, одноликих и взволнованных; а когда проезжал катафалк, некоторые из них даже смахнули слезы, блестевшие за толстыми стеклами массивных очков. Арангрюд становился символической фигурой: он был первым ответственным сотрудником административного аппарата, который, не имея никакого капитала, удостоился похорон, какие обычно устраивают лишь сильным мира сего. И несчастные люди были снова одурачены. Если бы кто-нибудь с рупором в руке осмелился вдруг вскочить на крышу катафалка и обратиться к ним с речью, чтобы открыть этим беднягам их заплаканные глаза, он был бы освистан и осмеян, а затем приговорен к смерти — так непоколебим был их собственный убогий идеал счастливой жизни и свободы. А вот что он мог бы сказать:

«Вы, те, кто непрерывно с утра до вечера продает груды товаров, или, как сказал профессор Моно Жак, миллиарды тонн единиц продукции, — что вы обо всем этом думаете? Неужели вы считаете, что присутствуете на торжественных похоронах, утверждающих прочные основы вашей жизни и будущей достойной смерти торговцев продовольствием, товарами и машинами? Нет, господа технократы производства, упаковки и продажи, эти похороны — надувательство! Вы присутствуете при крушении кумиров. Человек, который покоится в роскошном гробу, заказанном и оплаченном фирмой, и уносит с собой в могилу вместе с чалмой из бинта Вельпо соображения по поводу продажи машин для сбора помидоров, — этот человек похож на вас, и, даже мертвый, он, как и вы, был обманут. Бдение у гроба в большом зале, траурные извещения, собравшие вас, эскорт профсоюзных активистов — все это не что иное, как щедро оплаченная махинация. Б самом чреве „Россериз и Митчелл-Франс“ всколыхнулись грозные силы, несущие смятение и панику, и они уже дают о себе знать. С каждым часом растерянные руководители отступают, надеясь, что их податливость поможет им вернуть утраченное, разрядить обстановку. Они были вынуждены бодрствовать у тела покойного сначала у него на квартире, затем на предприятии, вынуждены участвовать в похоронах, допустить рядовых работников на траурную церемонию, вынуждены были оплатить стоимость гроба и публикацию извещения. Не стройте себе иллюзий! Посмотрите, как хмурится этот вельможа Мастерфайс! Как он еле передвигает ноги, словно ему приставили к спине пистолет! Обратите внимание на затаенную ненависть в глазах Ронсона, на скованную походку Сен-Раме! Знаете, о чем они думают? Как бы поскорее навести здесь порядок, побыстрее покончить с этим дьявольским наваждением, сесть в самолет и отправиться в Де-Мойн с отчетом: там, во Франции, в Париже, в нашем здании из стекла и стали мы почувствовали присутствие духа сатаны. Скончался ответственный сотрудник, и похороны его были чрезвычайно странными. Как знать, не будет ли теперь его призрак бродить по лабиринтам коридоров, рыться в кабинетах, распространять новые свитки, расширять трещину, подрывать рост, развитие фирмы, самофинансирование, систему амортизации и экспорт? И кто знает, не просыпаются ли по ночам тысячи Арангрюдов во всем мире, не бродят ли они по карьерам, где мы вырубаем наш камень, по лесам, откуда мы вывозим нашу древесину, по рудникам, где мы добываем наше железо, нашу медь, наше олово, наш алюминий, по металлургическим заводам, на которых мы плавим наш чугун, чтобы потом, собравшись вокруг наших нефтяных скважин, мочиться в нашу нефть. Ах, господа из генерального совета, подумайте серьезно о нависшей угрозе! Представьте себе, как эти чудовищные орды ответственных сотрудников, с головами в повязке Вельпо, опустошают наши кофейные поля в Бразилии, наши шахты в Чили, наши плантации в Африке, уничтожают нашу рыбу в Китайском море, наших мальков в прудах Франции, наших овец в Австралии, наших свиней в Новой Зеландии! Особенно, повторяю вам, берегитесь, как бы они не стали мочиться в наши нефтяные скважины, разбросанные по всему миру там, где мы пробурили их благодаря нашему гению и исключительной милости господа бога!»

Тот, кто посмел бы вскочить на крышу катафалка и, поднеся ко рту рупор, обратился бы с такими словами к служащим предприятия, столпившимся у входа в церковь Сен-Клу, был бы немедленно изгнан из общества, брошен в тюрьму и усмирен. Его голос был бы тотчас же заглушен тысячью других голосов, поющих воинственную песнь, которая в те времена волновала душу и наполняла ликованием сердца: «Производим, упаковываем, продаем, и да будет так!» Они сделали выбор. Они утратили воображение. Они видели мир лишь в зеркале заднего обзора своих автомобилей!