Ной
Шрифт:
На некоторое время мы устраиваем привал, потом поднимаемся и продолжаем путь. Вечером небо ясное, и все же я, как и задумал, строю из телеги убежище. Я поступаю правильно. Посреди ночи нас будит шум дождя, который не прекращается до самого утра.
Глава девятая
Ной
– Спасибо, Господи, за еще один день, – повторяет он каждое утро и замолкает. За что еще он может вознести благодарность? За здоровье? За труд, которым можно наполнить день? Никаких особых трудов нет, кроме одного – поддерживать жизнь в собственном теле, которое в последнее время
Ной размышляет. Он представлял себе старость совсем не так. Ему и в голову не могло прийти, что под конец они с женой останутся одни, словно парочка прокаженных. Он думал, что будет ядром большого, растущего семейства, его сердцем. Теперь дети разъехались – ни внуков, ни внучек, а Господь молчит. Последнее беспокоит Ноя больше всего.
И он погружается в повседневные хлопоты. Он говорит себе, что всегда мечтал о покое и тишине. Он заботится о козах, курах и двух оставшихся коровах. Он стрижет овцу единственным хорошим ножом – остальные они отдали детям. Он боронит поле, где некогда росла пшеница, и засеивает его чечевицей и горчицей. Жена сидит у входа в шатер и смотрит, как он работает, а сама между тем ткет, взбивает масло, готовит простоквашу или солит козье мясо.
Так день за днем проходит весна. Становится теплее.
Жена смотрит, как Ной колет щепу и кидает ее в поленницу дров, заготовленных Яфетом. Когда он начинает вырубать кустарник под новое поле, она подходит и говорит:
– Ты же знаешь, нас всего двое.
– Где-то ведь надо посеять горох.
– А поле за спальным шатром? Его хватало, даже когда нас было тринадцать.
Ной ничего не отвечает. Он склоняется и выпрямляется, склоняется и выпрямляется, вырывая из земли траву. Со стороны он похож на курицу, клюющую зерна.
– Я знаю, – говорит жена, – ты хочешь быть при деле.
– Оставь меня.
– Торопиться некуда.
Он поднимает на нее налитые кровью глаза:
– Что ты несешь?
– Мы одни, – говорит она. Ее глаза мерцают как свечи. – У нас есть все, что нам нужно. Можно просто сидеть, отдыхать и наслаждаться покоем.
Ной фыркает.
– Господь знает – ты это заслужил.
– Что Господь нам дает – то мы и заслужили.
Она отводит за ухо седой локон:
– Если ты уж так хочешь чем-нибудь заняться, поставь готовиться сыр и взбей масло.
– Это твоя работа.
– Сделай ее разок за меня. Я буду тебе очень признательна.
Ной слышит в ее голосе незнакомые нотки и замечает, что жена выглядит уставшей. А как же иначе? Она ведь тоже работала не покладая рук.
– Покажи, как это делается, – говорит он ей.
Она ведет его в шатер и показывает, как взбивать масло, как готовить сыр и простоквашу. Ной учится солить рыбу, разделывать курицу, давить масло из оливок и очищать мед. На все это уходит много дней. Ной учится в свободное от остальных забот время.
Жена объясняет ему, как молоть муку, делать клецки и лапшу, тушить мясо. Свежие фрукты и овощи появятся только через несколько недель, но она говорит, что сушить горох и абрикосы – невелика премудрость. Оливки мариновать сложнее.
– А пока, – говорит она, и ее ловкие пальцы отрывают кусочек шерсти, – я покажу тебе, как чесать шерсть, прясть и ткать.
– Что сперва – шерсть или лен?
– Шерсть.
Ной
Только однажды он спросил ее полушутя:
– И чем ты собираешься заняться, когда сделаешь из меня такую же хорошую жену, как сама?
– Усну, – отвечает она, и в ее ответе не слышно и тени иронии. Она говорит глухим, тусклым голосом, и слова ее ядом растекаются в животе Ноя. Он понимает, что она стала совсем седой. – Усну и буду спать. Долго-долго.
Глава десятая
Илия
Из сей земли вышел Ассур и построил Ниневию, Реховофир, Калах…
Мне кажется, на протяжении всей жизни мне постоянно приходится начинать все сначала. Когда мать умерла, я отправилась жить к дяде, потом он заболел, и отец стал брать меня в море, хотя вся семья говорила, что жизнь на корабле совсем не для четырнадцатилетней девушки. Мне пришлось приспосабливаться, но, ко всеобщему удивлению, жизнь в море пришлась мне по душе. Потом крушение, потом я вышла замуж за Хама, прожила несколько лет на побережье, потом мы перебрались к Ною, потом началось наводнение, и мы жили на ковчеге, потом вода сошла, и мы снова стали жить все вместе на суше. Не хочу казаться неблагодарной, и я понимаю: волею судьбы мне способствовала удача. Но все же прошлой ночью я сказала Хаму, что всему есть предел. Если снова придется начинать все сначала, я не выдержу.
– Согласен, любимая, – кивнул он.
– Я хочу, чтобы мои дети прожили здесь всю жизнь.
Сегодня он возится с быками, расчищает еще одно поле под весенний посев. У меня трудолюбивый, нежный муж, и его ничем не сломить. Сейчас середина лета, на поле всходит пшеница. Поле небольшое, но нам хватит. В следующем году Ханаан перейдет на твердую пищу, да и Лея подрастет, так что нам понадобится поле побольше. С землей нам повезло: мы живем в междуречье, здесь много пастбищ. Фруктовых деревьев мало, к тому же они незнакомые. Я пока не решаюсь пробовать фрукты. Хаму здесь сразу понравилось, а я после трех месяцев странствий была не в том состоянии, чтобы спорить.
Не могу сказать, что наш путь был очень тяжелым – могло быть и хуже. Первый месяц в дороге был самым легким. Хотя не уверена, что такое путешествие вообще можно назвать легким: в день мы проходили по шесть лиг, к тому же не надо забывать, что с нами были двое детей и скот, а припасы ограничены. По крайней мере, мы ехали по равнине. Луга сменились пустыней с высокими дюнами, которую пересекала небольшая речушка. Солнце палило нещадно, и мы шли по ночам. Мы держались берега, ориентируясь по запаху воды. Наконец речушка стала шире, и когда мы повернули вместе с ней на юго-восток, увидели цепь низких скалистых гор. Но так казалось, пока мы не попробовали их пересечь. Хам искал самые легкие перевалы. Земля была пустынна и покрыта камнями. Я карабкалась по склонам, мышцы сводило судорогой. Прохладным утром у меня до сих пор болят бедра. А если утро совсем холодное, вдобавок ноет и спина, так что я едва могу встать. Это началось с рождения Леи.