Непримиримая одержимость
Шрифт:
К счастью, в мой переулок никто не заходил — спасибо тошнотворному запаху от мусорного контейнера. Гнилая вонь оберегала меня, хотя мне и приходилось зажимать нос, чтобы заснуть. Многие спали прямо на тротуарах соседних улиц или жили в своих машинах. У некоторых даже были дети. Меня ужаснуло зрелище маленькой девочки, читавшей книгу на заднем сиденье брошенного автомобиля. Я спросила её, всё ли в порядке, но мать прогнала меня. Я не могла винить её за то, что она восприняла меня как угрозу. Но мне было не понять, почему она не может бросить шприцы и увести дочь из этой адской дыры.
Неужели я оказалась
От этой мысли меня передернуло. Если так, я поклялась себе больше никогда не повторять ошибки.
Очнувшись за мусорным контейнером, я бродила по улицам в поисках больницы. У меня не было ни денег, ни телефона, и я надеялась встретить полицейских. Вместо этого я наткнулась на группу мужчин, сгрудившихся у костра в мусорном баке. Отчаянно желая согреть руки, я присоединилась к ним и спросила, где ближайшая больница или полицейский участок. Один из них оглядел меня с ног до головы; исходившая от него вонь была хуже, чем от бака. От его плотоядного взгляда по моей коже побежали мурашки, особенно когда он задержался на моих оголенных бедрах. Сердце забилось быстрее, и даже в дезориентированном состоянии я понимала, что мужчина замышляет недоброе. Когда он бросился за мной, я рванула прочь и снова спряталась за своим мусорным контейнером.
На следующий день я услышала гудок корабля и сделала вывод, что знакома с ними, раз смогла узнать этот звук. Мы были рядом с пирсом. Обычно пирс патрулируют охранники. Может быть, они смогли бы помочь.
Я отправилась в доки с новой надеждой – найти владельца одной из лодок или охранника. К моему разочарованию, лодки оказались законсервированы на зиму, что означало: их хозяева не вернутся до весны.
Поблизости не было ни души, но одна из лодок оказалась незапертой. Я забралась на борт, чувствуя, будто выиграла джекпот, когда нашла пачку детских салфеток и мюслевый батончик. Протерев тело салфетками, я почувствовала себя чище, чем с момента пробуждения. Именно тогда два охранника, патрулировавших доки, свистнули в свистки.
Сначала я обрадовалась, увидев представителей власти – пока они не вытащили меня из лодки и не скрутили мне руки. Я пыталась объяснить, что не преступница. Что я просто потеряла память и нуждалась в помощи.
Они мне не поверили.
Один из них уверял, что я обкурилась крэком, как и остальные, и обвинил меня в том, что я обокрала лодку, чтобы купить еще наркотиков. Завершил он свою тираду предложением затащить меня в их подсобку и «пустить по кругу». Им бы это сошло с рук, потому что никто бы не поверил шлюхе на крэке.
Хотя я не поняла фразы «пустить по кругу», у них был тот же похотливый взгляд, что и у мужчины из предыдущей ночи. Желчь подступила к горлу, я вырвалась из их рук и побежала. Я не останавливалась, пока снова не добралась до мусорного контейнера.
С тех пор я была уверена в двух вещах: мужчины не сулят ничего хорошего, и нет ничего хуже голода. Я оказалась в ужасном мире, где и плохие, и хорошие парни желали мне зла. Это оправдывало мой повторяющийся кошмар о мужчине, преследующем меня. Я была в бегах и не должна была никому доверять.
Прятаться от
Желудок сводило от боли, и я не знала, сколько еще выдержу. Прошлой ночью в приступе отчаяния я полезла в мусорный бак. Проглотить испорченную еду было непросто, но еще сложнее было удержать её в себе. Мне стало плохо от протухших объедков, а затем рвало до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.
Безнадежность захлестнула меня, но я отказывалась смириться и принимать свою судьбу. Дрожа, я обхватила себя руками, пытаясь согреться, и выбралась из относительной безопасности переулка. Плотно обхватив себя руками, я на нетвердых ногах побрела на поиски еды.
Дневной свет потускнел, и болтовня людей стихла. Поблизости не было ничего — ни ресторанов, ни закусочных, — и у меня не оставалось выбора, кроме как вернуться к безнадзорным лодкам. Я надеялась, что какой-нибудь владелец забыл поднять трап. Если сегодня был мой счастливый день, я смогла бы избежать встречи с теми охранниками и найти что-нибудь поесть.
Я прошла мимо первой лодки и заглянула в большое окно. Свет внутри был выключен, поэтому я увидела лишь своё отражение – с впалыми щеками и мешками под глазами. Моя карамельная кожа выглядела тусклой, а темные волосы – ломкими и грязными. Бело-голубой больничный халат, в котором я очнулась, превратился в лохмотья от сна на твердом асфальте. Порванное пальто, которое я откопала в мусорном контейнере, было на три размера больше. На ногах – лишь поношенные носки, которые кто-то выбросил.
Я перестала разглядывать это ужасающее отражение, уловив в воздухе аппетитный запах. Вытянув шею, я заметила на скамейке посреди понтонного причала брошенный коричневый пакет.
Возможно, один из охранников забыл выбросить свои объедки.
Я бросилась к пакету и с жадностью распахнула его. Сердце подпрыгнуло к горлу, когда я увидела недоеденный сэндвич и немного картошки фри. Я схватила горсть холодной картошки и запихала ее в рот. От вкуса настоящей еды, первой за многие дни, на глаза навернулись слезы радости.
Но счастье было недолгим. Я почувствовала внезапное движение в воздухе и застыла, перестав жевать. Безошибочный скрип справа привлек моё внимание. Я была не одна.
Первой мыслью было, что охранники нашли меня. Я избегала доков из страха перед ними, но голод заставил меня выйти.
Большая ошибка.
Медленно, с тяжелым сердцем, я перевела взгляд направо. Кареглазый подросток пятнадцати-шестнадцати лет стоял рядом с девочкой, которая могла бы сойти за его близнеца, будь она чуть старше. Они выглядели грязными и замерзшими, прямо как я, и, вероятно, жили в одной из машин на свалке. Я могла бы рассказать их историю, словно сама ее написала. Их родители – или один из них – оставили их, пообещав вернуться с едой. Но вместо этого они где-то бродили с остекленевшими глазами и шприцем в руке. Тот же голод, что привел меня к причалу, позвал и этих детей.