Немезида
Шрифт:
«Я ничего такого не сделал!» Почему в разговорах с родственниками я всегда веду себя как агрессивный пятилетний ребенок?
«Полагаю, то же самое говорили и все отбросы болот! Луций молчит, но я вижу, что ты никуда не денешься. Тебе придётся встряхнуться», — наставляла меня Майя. Она была порядочной женщиной, если не была резкой, вспыльчивой, осуждающей и неразумной. Это была её хорошая сторона; её дикая сторона была пугающей. «Раскрути это дело, ладно?»
«Это его дело».
«Он — твоя ответственность».
«Нет, ему тридцать шесть лет, и он офицер на жалованье. К тому же, он даже не был моей ответственностью, когда
«Я не могу жить с ним, когда он такой ворчливый», — настаивала Майя. «Ты же следователь, так что перестань бездельничать и займись расследованием».
Я обещал, что так и будет, но улизнул домой. Елена отнеслась ко мне чуть более благосклонно – хотя бы потому, что считала своим долгом всегда казаться разумнее моих родственниц. Сталкивать их с ней, сохраняя при этом безупречное спокойствие, было, по словам Елены, в благородных традициях Корнелии, матери Гракхов, героини всех мудрых матрон.
«Надеюсь, ты не собираешься отправить меня ночевать на тротуаре с блохой в ухе, дорогая?»
— Конечно, нет. — Елена помолчала. — Хотя я очень удивлена, Марк, что ты не предпринял попытки найти Клавдиев, работающих в Риме, или узнать, куда отправился Клавдий Нобилис!
Я понял, когда меня избили. Я выполз из дома, как слизняк, в которого наполовину воткнута лопата.
Я не собирался подчиняться. Отец, который знал, как жить достойной мужской жизнью, оставил мне в наследство нечто гораздо более ценное, чем её балансовая стоимость: теперь я владел его убежищем. Как можно более небрежно я отправился в Септу Юлию.
Теперь я был настолько богат, что у меня даже было два убежища. Я всё ещё платил аренду за каморку, которую мы с Анакритом когда-то снимали, когда мы занимались налоговыми вопросами. Я был привязан к этому месту, которое обеспечило мне средний ранг. Теперь я использовал его для оформления документов по наследству, поэтому оно было забито свитками и жалобными мольбами к налоговым клеркам дать мне время заплатить. Мне не нужно было больше времени, но сегодня Нотоклептес внушил мне необходимость отложить оплату счетов, чтобы вложить капитал в краткосрочные, надёжные проекты. «Чем больше у тебя есть, тем больше ты можешь заработать, молодой Фалько. Ты же понимаешь это, правда?» Я, конечно же, понимал, что чем больше у меня есть, тем больше мой банкир может срубить себе сливок. «Только бедняки платят вовремя, из опасения, что у них потом не будет денег».
Я говорил Нотоклептесу, что мне придется привыкнуть к этому принципу, но я быстро учусь.
Я сидел в закутке, размышляя, пока меня не одолела скука. Потом я прогулялся по верхней галерее Септы, наслаждаясь бурлящей жизнью на этом уровне и внизу, как когда-то делал Па. Я понимал, почему он любил это место.
Здесь никогда не было скучно: толстые ювелиры и параноидальные золотых дел мастера расхаживали вокруг, пытаясь обмануть потенциальных покупателей, карманники следовали за посетителями, а охранники рассеянно размышляли, стоит ли с ними бороться. Раздавались постоянные крики продавцов еды, которые бродили по зданию с гигантскими подносами или отягощённые гирляндами кувшинов с напитками. Ароматы жареного мяса и котлет на сале соперничали с резким запахом чеснока и помады. Время от времени какой-нибудь знатный человек – или никто, возомнивший себя таковым –
Я с удовольствием наблюдал за неистовством на галерее, затем переступил через бродягу и вошёл в кабинет. Там слонялся мой племянник Гай, второй по старшинству сын Галлы. Он оглядел меня. «Не стоит тратить здесь время, дядя Маркус».
«Почему бы вам не дать мне пару тысяч в неделю, и я буду управлять этим местом вместо вас?»
Ему было неопределённо лет двадцать, он был достаточно взрослым, чтобы быть полезным, но недостаточно взрослым, чтобы доверять. Он выглядел как татуированный варвар, хотя вместо вайды были гнойные язвы. В глубине души он был милым; мы иногда использовали его как няньку.
«Спасибо за любезное предложение, Гай. Мне не нужна помощь. Мы просто выставляем старые щербатые кастрюли у двери, и идиоты спешат заплатить за них огромные деньги».
Гай опустился на каменный трон, свой любимый шезлонг, и расположился там, словно властелин. Он пил красное вино Кампаньян из кувшина отца, которое, как говорят, хранилось для празднования крупных выигрышей на аукционах или для заглушения боли от потерь. Он махнул мне рукой, указывая на чашку с радостным напитком, и посоветовал выпить сейчас, потому что завтра я умру. Когда я наливал себе глоток, Гай серьёзным тоном предупредил меня: «Тебе нужно выпить много воды, дядя Маркус. Наверное, оно слишком крепкое для тебя».
«У тебя все аккуратно?»
«Но я к этому привык», — улыбнулся Гай. Его латунная щека досталась мне от моего брата-дурака Фестуса, от Па и от длинного ряда предыдущих Дидиев. Я
Я не пытался возражать. Мне, как и Луцию Петронию, было тридцать шесть, и я уже понял, когда спорить бесполезно.
Мы поговорили, и Гай с удивительной проницательностью, об аукционе, проведённом в моё отсутствие. «Дела снова налаживаются, без сомнения. Поначалу люди не приходили, думая, что без дедушки всё будет как прежде, но покупатели постепенно возвращаются».
«Они понимают, что ты справишься. Возможно, кто-то из них даже слышал обо мне что-то хорошее».
«Не рассчитывай на это, дядя Маркус! Мы снова не смогли сдвинуть эту двуручную урну с сражающимися кентаврами, но она существует уже больше года; произведение искусства никуда не годится, и людям эта тема уже наскучила. В следующий раз я организую фальшивых торгов. Посмотрим, сможем ли мы вызвать хоть какой-то интерес».
«Геминус на самом деле не хотел продавать этот горшок, — сказал я. — Он так долго у него висел, что он к нему привязался».
Молодой Гай покачал головой, словно греческий мудрец. «В этом деле нет места сантиментам!» Затем, к моему удивлению, он робко спросил, как мы с Еленой справились с рождением ребёнка, и похвалил меня за то, как я организовал похороны и поминальный ужин по Па.
Закончив дела, я позвал проходящего мимо торговца, купил Гаюсу лепешку с начинкой из нута и оставил его одного.
Я неторопливо побрел обратно к центру города, пройдя мимо театра Бальба и портика Октавии, словно понятия не имел, куда иду. Однако я уже принял решение. Я свернул с реки и поднялся на Палатин по скату Виктории. Я получил доступ, сказав страже, что мне нужно увидеть Клавдия Лаэту. Но я шёл к Мому.