Немезида
Шрифт:
XXIII
Фалько! Ты криворукий, двуличный, напыщенный закулисный ублюдок! Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как я видел твою уродливую задницу! Момус представлял собой утонченную сущность Палатина.
Он развалился на скамейке, словно большой ком актинии, отпустивший себя. Даже вши у него были неважного качества. Рядом лежал пакетик с орехами, но он был слишком вял, чтобы захватить их и жевать. «Тупость» было бы его прозвищем, будь он достаточно утончённым, чтобы захотеть иметь право
Думая об императорских вольноотпущенниках, как я и думал в данном случае, я спросил его, какую фамилию он использует. Момус широко пожал плечами, удивлённый, что кто-то задал такой вопрос. Он был настолько неформальным, что никогда не удосужился придумать себе прозвище.
«Кто был на троне, когда ты получил свою шапку свободы?»
«Какой-то бесполезный извращенец».
«Похоже на Нерона».
«Возможно, Божественный Клавдий». Момус превратил слово «Божественный» в непристойность, каковым оно традиционно и было в случае со старым болваном Клавдием.
Я прислонился к стене, как можно дальше от запаха его тела, не выходя в коридор. Сесть было негде. Большинство приходящих к Момусу были рабами, с которыми он жестоко обращался. Он не предлагал им табуретку для побоев и содомии. Возможно, он и был самым низким из дворцовых чиновников, но он был на уровень выше, поэтому занял традиционное место власти, пока они съеживались в той отчаянной позе, которую он для них выбирал, и ждали наказания.
«Так вы были современником отвратительной кучки императорских вольноотпущенников, называемых Клавдиями? Большинство из них живут в Понтийских болотах, хотя, как мне говорили, у них есть связи с Римом».
Момус долго тер затуманенные глаза, а затем, к его удивлению, сказал «нет».
Я тихо сказал: «Я думал, ты знаменит тем, что знаешь всю семью? »
Он скривился. Он не собирался мне помогать. Это было необычно.
Обычно наша ненависть к Анакриту и недоверие к Лаэте делали нас союзниками.
«Кто-то их знает, — сказал я. — Ходят слухи, что кто-то их защищает».
«Это не я, Фалько».
«Нет, я никогда не считал тебя покровителем!» Даже простое общение с Момусом всегда вызывало у меня чувство, что я понизил собственные моральные принципы. Я, может, и стукач, но они у меня есть.
Момус рассмеялся, но его реакция на мою шутку осталась прежней.
«Половина городов в Лациуме до смерти боится наступить на их мерзкие мозоли», — сказал я ему. «И ты утверждаешь, что не знаешь их? Не оставляю мне выбора, старый приятель, кроме как предположить, что ты до смерти боишься того, кто за ними присматривает».
Момус не пошевелил и мускулом.
Я медленно надул щёки, словно впечатлённый масштабом проблемы. Это было легко. Я был искренне изумлён. Момус любил быть откровенным. Его молчание не было частью его привычного разваливания на актинии. Будь у него щупальца, он бы перестал ими размахивать, как только я упомянул Клавдиев. Момус изо всех сил старался не показывать никакой реакции, но его въевшаяся в грязь кожа приобрела особый блеск. Я мог бы вытереть его жирное, потное лицо, а потом смазать тряпкой ось колеса.
В конце концов он прорычал: «Не вмешивайся в это, Фалько. Ты слишком молод и мил».
Он говорил с иронией, но в его предупреждении чувствовалась
Я знал, что он будет там. Во-первых, ему нравилось притворяться, будто его бремя работы ужасно, а во-вторых, он действительно был самым важным писакой в императорской канцелярии. В это лето, как и предполагалось, все трое его хозяев, Веспасиан и оба его сына, отправлялись в путь.
покой на какой-нибудь семейной вилле, возможно, в Сабинских горах, откуда они и родом. После этого Клавдий Лаэта остался на Палатине, чтобы бесперебойно управлять империей. Мало кто это заметил – власть временно находилась в его руках.
В качестве неформального жеста, отмечающего нерабочее время, Лаэта попросила певца пропеть эпод. Музыкант усиленно акцентировал ямбические триместры и диметры в длинной, медленной, траурной пьесе, в стиле, который ценители называют нарочитой архаичностью. Под эту музыку невозможно танцевать, она не убаюкает, не поднимет настроение и не побудит женщину с прекрасными чертами переспать с тобой. Лаэта приложил палец ко лбу, выражая подсознательное удовольствие. Я задавался вопросом, почему мужчины, слушающие такую пытку, всегда считают себя такими высокомерными.
Дорийский панихид стих. Лаэта сделала едва заметный жест, и певец ушёл. Добровольный уход избавил его от необходимости вытаскивать его на улицу и привязывать за наручники с кисточками к быстро движущейся повозке.
«Я рад, что ты заглянул, Фалько». Это всегда плохое начало.
Затем Лаэта рассказала мне, что Анакрит вернулся с задания, которое Император ему поручил провалить. Вместо того чтобы ждать новых распоряжений, главный шпион взял на себя расследование дела Модеста. «Я сообщил Маркусу Рубелле, что он может прекратить расследование», — сказал Лаэта, едва отрывая взгляд от стола, заваленного документами.
«Это вонюче!»
«Дело решено, Фалько».
«Ты считаешь, Анакрит подходит для этого?» — спросил я.
«Конечно, нет». В этот момент Лаэта подняла взгляд и встретилась со мной. Его взгляд был ясным, циничным и вряд ли поддался протестам. «Считай, тебе повезло, Фалько. Передай и своему другу-надзирателю. Это дело может сильно заплесневеть, прежде чем будет закрыто. Если шпион думает, что хочет получить эту работу, это типичный пример его ошибочного суждения…
Но пусть себе облажается. А мы все можем посмотреть, как Анакрит заляпает отвратительными чёрными чернилами кальмара одну из своих туник цвета ячменя, которые он так упорно носит.
Лаэта всегда носила белое. Классика. Дорого и аристократично. Подразумевалось, что он неподкупен, хотя я всегда предполагала, что он действительно очень коррумпирован.
Я понизила голос. «Что происходит, Лаэта?»
Он отложил ручку и подпер подбородок руками. «Ничего, Фалько».
Я скрестил руки на груди. «Я умею распознавать официальную ложь. Ты можешь сказать мне правду. Император мне доверяет. Я думал, мы с тобой работаем по одному и тому же приказу».
«Уверен, что да». Клавдий Лаэта бросил на меня взгляд, каким смотрят некоторые бюрократы. Он не отрицал, что он что-то скрывает, и, казалось, предполагал, что я знаю всё, что он делает.