Немезида

Дэвис Линдсей

«Это Фалько. Нет, не двигайся ни на дюйм!» — весело пропел я. «Это слишком хорошо, чтобы пропустить! Я потратил много часов, придумывая изощрённые способы тебя помучить —

«Но, Тиберий Клавдий Анакрит, я никогда не думал о том, чтобы на твои обнажённые гениталии вылили горячую смолу!»

Тот, кто додумался до этого и убедил его это сделать, заслуживал быть награжденным лучезарной диадемой.

Анакрит тихонько вскрикнул от стыда. Я заверил его, что он может не

торопиться, тщательно отшлифовать кожу горячей смолой, выдернув пинцетом каждый непослушный волосок. Я сказал, что не могу смотреть на это, но подожду его снаружи, наслаждаясь глазированным медовым пряником от одного из разносчиков еды из бани. «Мне нужно срочно вас увидеть. Если вы всё ещё занимаетесь делом Модеста, то это касается Нобилиса».

Вскоре он выскочил оттуда, сделав вид, что ничего не произошло.

Возможно, смущение затуманило его рассудок в этот момент.

Я держал в руках пачку медовых лепёшек, которые, как я решил, должны были успокоить. Я сообщил, что Нобилис избежал плена в Лациуме (именно поэтому я попросил Сильвия отложить свой доклад). По моим словам, Нобилис вернулся в Рим, где его заметили зоркие вигилы.

Петроний Лонг знал, где он находится, и охранял это место; поскольку это было дело шпиона, я пришёл за ним. «Он прячется. Место выглядит мрачно, но мы с Петронием с тобой. Нет времени ждать подкрепления; у него есть сотня путей отступления».

Анакрит спросил: «Откуда мне знать, что ты не лжешь, Фалько?»

«Нет», — коротко ответил я. — Этот старый двойной блеф, который никогда не подводит, если противник самонадеян. Поверить мне было смелым решением.

Он согласился прийти. Охраны с ним в банях не было, так что остались мы с ним. Я сказал, что Петро велел нам поторопиться, потому что он один на страже.

Итак, мы быстро прошли по Риму, совсем недалеко. Мы шли бок о бок, и Анакрит старался забыть, что его половые органы болят (но идти

с большим трудом (я был рад это видеть), я позволил себе провести сравнения.

Хотя моя собственная семья была развалюхой и беспомощной, для Анакрита дидии, должно быть, были в тысячу раз лучше и счастливее его: тёплые, энергичные, жизнерадостные и, несмотря на своё безумие, заботящиеся друг о друге. Я начинал понимать, почему Елена всегда считала, что Анакрит жаждет быть мной – жаждет, но при этом так ревновал, что готов был уничтожить всё, что у меня было.

Это было критически важно для его понимания: контраст между моей авентинской семьёй и его родственниками, живущими на болотах. Его окружение в итоге стало отчуждённым и ужасным, все мелкие преступники, некоторые корыстные. Мои, возможно, выглядели безнадёжными и раздражающими, но у большинства из них были добрые сердца. Очевидно, это была заслуга мамы. Её жизнь была борьбой, но она всегда проявляла

неустанный интерес к своему потомству; слишком много, как нам казалось, хотя это и давало результаты. Анакрит, рождённый в беде и оторванный от корней, в итоге стал аморальным и одиноким. Мне дали цепкую мораль, и я мог понять большинство людей. Он легко мог бы пойти по пути своих братьев-убийц – возможно, так и случилось. Я бы никогда не смог. Один из нас неизбежно был злодеем, другой, возможно, героем.

Мы с Петронием выбрали место, переплетение улочек рядом с Форумом. Как раз подошло время для перестройки каким-нибудь щедрым императором.

Возможно, так и будет к тому времени, когда мы станем совсем стариками.

Мы встретили Петрония Лонга в конце узкого переулка под названием Нап-лейн. Он нес оборудование, тщательно упакованное. Меня поразило, что этот переулок – городской аналог того оврага близ Анция. Мы оба уже знали его, но он был шириной с голую повозку; груженая телега могла потерять свой груз, ударившись о стены. По обе стороны возвышались крутые, заколоченные фасады заброшенных зданий. Из-за них улица, забитая засохшей грязью и усеянная мусором, которым летают мухи, была почти темной, что невозможно было смотреть вниз. Отсутствующие предприниматели владели или арендовали здесь обветшалые склады, которые либо пустовали, либо были наполовину заполнены краденым добром. Иногда в этих оцепленных, гниющих помещениях укрывались подозрительные беглецы; большинство были слишком напуганы и предпочитали голодать и быть ограбленными в тени мостов, где кто-то мог хотя бы найти их трупы.

Везде было тихо. В Риме наступило время ужина. Стоял прекрасный день в начале сентября, между календами и нонами, ещё во время школьных каникул; не праздник; перед Римскими играми; не чёрный день в календаре. На самом деле, ничего примечательного в этом дне не было.

Никто не видел, как трое мужчин коротко посовещались, после чего все вместе направились в тёмный переулок. Они были крепкого телосложения и в хорошей физической форме, поэтому все шли уверенно. Через несколько мгновений послышались звуки короткой, мастерски организованной потасовки. За ней последовал глухой металлический стук, словно кто-то подъехал и сбросил большую крышку канализационного люка. Под изрытой колеями дорогой протекала Великая Клоака, отводя сточные воды и ливневые стоки в Тибр.

Вскоре после этого из переулка снова вышли двое. Выйдя на свет позднего вечера, они шли неторопливо, чувствуя себя комфортно в лёгкой дружеской атмосфере. Они выглядели как двое мужчин, непринуждённо поедающих пирожные и, возможно, обсуждающих скачки. Двое мужчин, которые собирались покинуть улицы после дневных дел и отправиться домой к своим семьям.