Немезида
Шрифт:
«Это меньшее, что я мог сделать», — подумал я.
«Ты знаешь, кто он?»
«Я же сказал, что это черновик, болван! Никто не расписывается на частном черновике».
«Глупый я! Значит, это не помогло?»
«Я бы сохранил его, если бы он был полезен. Конечно, мне пришлось сообщить этим жукам-свиткогрызам, что писатель был найден со вспоротым от паха до глотки животом и оторванными руками».
Подробности были новыми. Я скривился. «Плутон! Это привлекло бы внимание к твоему отчёту».
«Похоже на то. Что на меня нашло? Теперь какой-то придурок хочет получить брифинг».
«Присматриваю
«Какой-то парень по имени Лаэта».
Я резко остановился. «Клавдий Лаэта? Я пойду с тобой».
«Не вмешивайся. Мне не нужна нянька, Фалько».
«Лаэта — это проблема. Он мастер притворяться покладистым. А потом вытащит твои яйца, засунет их в старый вязаный носок, закрутит его себе над головой и собьёт тебя с ног твоим же магическим механизмом».
«Для поэта, пишущего на досуге, ваши образы никуда не годятся», — угрюмо заметил мой старый друг. Но, должно быть, он нервничал из-за встречи, потому что позволил мне пойти с ним.
В отличие от него, я не шёл на тогате. Лаэта был главой главного секретариата. Этот человек поручал мне столько сомнительных заданий, что я не ожидал от него никакого уважения. Единственным достоинством Лаэты были его постоянные попытки предать Анакрита, главного шпиона. Я наблюдал со стороны и пытался стравить их друг с другом.
Мы с Петронием неторопливо вышли из патрульного дома. Я радовался возвращению. Запрокинув голову, я вдохнул последние капли тепла тёплого городского дня.
Я слышал тихое гудение голосов семей и групп друзей, которые ели, болтали, собирались, чтобы насладиться тихими часами дня, прежде чем вернуться к своим обычным привычкам – прелюбодействовать с жёнами друг друга и обманывать друг друга в бизнесе или игре в кости. Вереницы визжащих девушек, продающих гирлянды, расходились по домам; теперь никто не покупал цветы к ужину. Звуки флейт и барабанщика соперничали со стуком посуды из переулка, очевидно, из задней двери нескольких баров. Ароматы жареной еды, плавающей в масле и приправленной тимьяном и розмарином, парили чуть выше уровня улицы.
Я скучал по Риму. Петроний с усмешкой заметил, что я отсутствовал всего три дня, и в эти дни я должен был быть счастлив, ведь на вилле Па у меня было столько дорогих новых вещей. Всегда щедрый, Петро не держал зла на мою удачу. Возможно, как и я, он пока не воспринимал её всерьёз.
Спускаясь с Авентина, чтобы попасть на Палатин, мы могли либо обойти Большой цирк у стартовых ворот, либо проскочить мимо апсиды. Ипподром был нам совершенно не по пути. Даже если бы Петро мог воспользоваться своим влиянием, чтобы пробраться внутрь и срезать путь, это не имело смысла, потому что тогда перед нами оказался бы вертикальный фасад Палатина.
Поскольку мы оба выросли на Авентине, мы привыкли к этому неудобству.
Иногда мы сворачивали в одну сторону, иногда в другую. Каждый объезд был долгим и утомительным. Поскольку сегодня вечером у него была встреча, я позволил ему сделать выбор; он выбрал стартовые ворота, а затем осторожно
Он представился преторианской гвардии, умудрившись не быть грубым с этими хвастунами. Если я отстаивал свои права перед гвардейцами, когда они угрожали нам помыкать, Петроний пожимал плечами и бросал меня. Я покорно следовал примеру друга.
В тот момент мы оба понятия не имели, что это приключение, которое будет таким же трудным и опасным, как любое из тех, в которые мы когда-либо пускались. И его связь с палатинскими владыками будет гораздо шире простой бюрократии.
XII
В высоких сводчатых коридорах старого дворца царила привычная вечерняя тишина. Именно в это время я любил сюда приходить. Толпы болтливых просителей сдались и разошлись по домам, оставив после себя лишь запах чесночной колбасы и пота.
Люди были повсюду, но дневное напряжение спало. Ночная смена работала эффективно, но безрадостно. Всё важное или неловкое они откладывали на дневную смену.
Мимо нас прошли рабы, устанавливая масляные лампы. При нашем бережливом императоре света никогда не хватало. Рабы в совершенстве овладели искусством делать вид, что у них слишком много работы, чтобы отвлекаться и сообщать нам, находится ли нужный нам кабинет в правом или левом коридоре, не говоря уже о том, чтобы признаться, находится ли императорская семья дома или же уехала на какую-нибудь летнюю виллу…
Система здесь оставалась прежней с тех пор, как Тиберий обустроил эту часть Палатина. Императорская ливрея изменилась, и открытое прелюбодеяние стало менее частым; мало что изменилось. Императоры приходили и уходили, а бюрократия продолжала процветать, подобно плесени. Веспасиан и Тит жили в отвратительно роскошном Золотом доме Нерона по другую сторону Форума, в то время как элитные секретариаты сохранили свои старые кабинеты в этом историческом комплексе. Чем громче имя, тем роскошнее кабинет. У Лаэты был номер-люкс. Дверные ручки были позолочены, а тихая рабыня постоянно мыла мраморный пол снаружи. Вероятно, она приходила туда, чтобы подслушивать посетителей, не допущенных к приему.
«Это место всегда пропитано подозрениями», — пробормотал Петро, не спуская глаз с уборщицы. Стоило ей поднять взгляд, как он автоматически улыбнулся ей. Как любой здоровый римский мужчина, он практиковал кокетство.
Я согласился. «Сказать, что все они строят козни, — это всё равно, что сказать, что слизни едят салат».
Лаэта работал допоздна. Будучи бюрократом, он искренне верил, что его важная работа требует больше, чем просто рабочий день, даже от такого эксперта, как он.
Он заставил нас ждать. Это было сделано для того, чтобы мы убедились, что он найдёт для нас время. Мы с Петронием сгорбились на скамьях в коридоре под высоким, изящным потолком и громко заметили, что такая неорганизованность в его ранге – это просто жалко. Мы постарались, чтобы привратник нас услышал. Оживить жизнь подчиненных – это дело, на которое стоит потратить время.