Немертвые самураи
Шрифт:
Сасаки все еще стоял на ногах по двум причинам. Во-первых, конец боккэна Мусаси так глубоко вошел в череп, что тот удерживал его в вертикальном положении, используя силу своих рук. От удара у Сасаки лопнул один глаз, из каждой ямки и глазницы потекла кровь, а несколько зубов выскочили изо рта, как блохи из собачьей шкуры. Во-вторых, Сасаки ни на секунду не верил, что неряшливый странствующий фехтовальщик победит его, и его тело еще не осознало, что оно мертво. Мусаси тоже высадился на остров без мысли о поражении в дуэли в сердце. Эта идея была ему чужда.
Со времен Сэкигахары — да и до нее — Мусаси
Сасаки Кодзиро должен был стать еще одной ступенькой на пути Мусаси к вечной славе. Сасаки был вспыльчивым фехтовальщиком с навыками выше среднего и пользовался длинным мечом нодачи, а не катаной. Некоторые называли его лучшим на Западе, но Мусаси лишь посмеялся над этим.
Утром в день поединка он не торопился, хорошо поел и сделал все возможное, чтобы разозлить противника еще до начала боя. Во время переправы через пролив он вырезал себе деревянный меч из запасного весла. Это не только было воспринято Кодзиро как оскорбление, но и дало Мусаси преимущество. Его противник привык сражаться с людьми, вооруженными катаной, так что знал это оружие и его дальнобойность как свои пять пальцев. Но на этот раз появился воин с боккэном случайной длины. Его удар был загадкой, для любого из них, но Мусаси не волновался.
Затем началась дуэль. Они оба ударили по одному разу. Только по одному разу.
Будучи пронзен деревянным мечом, с единственным глазом, который все еще был на месте, Кодзиро холодно осуждал своего противника. Мусаси просто повезло, вот и все. Если бы он нанес еще пару ударов веслом, или если бы прилив был против него, или даже если бы ветер был на стороне Кодзиро, их положение изменилось бы на противоположное. Просто чистая случайность.
Мусаси убрал свое временное оружие ото лба Кодзиро, и тот упал в море. Крики толпы были оглушительными, но Мусаси не отреагировал на них. Прилив принес Кодзиро Сасаки ближе к его убийце, его ножны покачивались на волнах рядом с ним, пока ученики Кодзиро не пришли, чтобы утащить его. Люди не обращали внимания на поверженного фехтовальщика, когда его унесли за ширму; их интересовал только победитель. Они толпами окружали его и восхваляли. За считанные часы история об этой дуэли распространилась, и в течение нескольких дней Япония гудела от преувеличенных версий происшедшего.
И все же в глубине его души что-то сломалось.
Он выпустил боккэн, потому что его пальцы больше не могли его удерживать. Он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь и позволить людям поздравить его.
Но с того дня Мусаси уже никогда не мог держать в руках меч без того, чтобы холодная хватка его смертности не сжимала его сердце.
Дождь барабанил по стенам заброшенного дома до глубокой ночи, и там, где обвалилась крыша, образовались широкие лужи. Они не могли развести костер не только потому, что это могло выдать врагу их местонахождение, но и потому, что здесь ничего не горело. Это будет тяжелая ночь, но у Мусаси были заботы
Наконец-то этот день настал. Он знал об этом тринадцать лет. Он смог очень долго притворяться и, учитывая все обстоятельства, справлялся неплохо. Но теперь, когда все открылось, вся его природная бравада покинула его. Его плечи поникли, он не осмеливался никому смотреть в глаза и, казалось, даже забыл, как беззаботно засыпать.
Цуки удалось закрыть глаза, хотя она неоднократно извинялась за то, что покинула Самондзи. Это была не ее вина, и Мусаси надеялся, что она это понимает. Она была лучницей, и чертовски хорошей. Спрятать проклятый клинок было лучшим, что они могли сделать в сложившихся обстоятельствах. Даже Киба так сказал.
Синоби приходил и уходил из дома каждые два часа, чтобы убедиться, что за ними нет слежки. Казалось маловероятным, что рогатый самурай найдет их здесь. Дом был так густо покрыт листьями и мхом, что без помощи Кибы они бы его не заметили. Ночью ни мертвые, ни Фума, которых они не видели со времен Гифу, не могли их найти. И все же Киба делал свое дело и обеспечивал им безопасность.
Все заботились о безопасности других, кроме него. Он был обузой.
Микиносукэ не разговаривал и даже не смотрел на него. Мальчик нашел угол, где мог дуться и ухаживать за своими мечами, как его учили, сведя звуки заточки к минимуму, и Мусаси знал, что лучше его не беспокоить. Он предавал мальчика с того мгновения, как они встретились.
Ронин выглянул из дыры в стене и внезапно направился к сломанной двери. Пару раз потянув, он открыл ее, чтобы впустить синоби. Киба промок до нитки, и за его появлением последовали крупные капли дождевой воды. Он и Ронин сели на заплесневелых татами в дальнем конце комнаты, полностью игнорируя фехтовальщика.
— Все еще ничего? — спросил Ронин.
— К счастью, — ответил синоби.
— Как насчет пушки?
— Их слишком много, и я не видел их хозяина, — ответил Киба. — Утром я смогу заметить его, если он будет поблизости.
— Я пойду с тобой, — предложил Ронин.
Киба покачал головой:
— Я лучше справлюсь один.
Одинокий воин, казалось, на секунду задумался и согласился с этой идеей. Ронин был хорошим человеком, Мусаси знал это. В душе он был настоящим самураем и не позволял страху овладеть собой. Возможно, с этого времени он сможет заботиться о Микиносукэ.
— А как насчет него? — спросил Киба. Мусаси не нужно было смотреть, чтобы понять, что синоби говорил о нем.
— Не знаю, честно говоря, — ответил Ронин. — Не могу понять, почему я никогда не обращал внимания, что он так давно не обнажал свои мечи. Он хорошо сражался и без них, поэтому я думал, что они ему просто не нужны. Я сказал себе, что для мастера это незначительная потасовка.
— Я думаю, он в основном реагировал, — прошептал синоби. — В Гифу он просто отталкивал их от себя, хотя и делал это умело.
— Честно говоря, я не знаю, что и думать об этом, — сказал Ронин. — С юных лет я тренировался с его именем в груди. Мальчики тренировались, чтобы стать следующими Мусаси Миямото. Каждая новость о его победах заставляла нас трепетать от волнения.
— Представь себе, что он чувствует, — ответил синоби, хотя Мусаси не понял, кого Киба имеет в виду — его или мальчика.