(не) Молчи
Шрифт:
Я утонула в бессмысленности происходящего. Мне стало всё безразлично.
Отъезд. Как кратковременное спасение, передышка от родительского контроля и наставлений.
Отъезд. Как очередной временной рубеж. Время сдерживания себя и новых запретов. Хотя… Как можно себе что-то запрещать в том состоянии, когда ничего и не хочется? Ни есть. Ни пить. Ни спать… Ни жить, если быть с собой полностью честной…
Только шоколада. Иногда. И то, совсем понемногу.
— Мирослава, — назидательно тыкает мама. — Чемодан до сих пор не
— Пару толстовок, — киваю бездумно. — Аудитории большие, наверняка там всегда холодно. Белый верх и черный низ носят только по требованию. Повседневной формы нет. Я узнавала.
— Мира — классика, всегда остаётся классикой, — поучает, навязывая своё мнение.
— Да, мам, но здоровье дороже, верно? — провоцирую спокойствием тона. Утверждаю то, что желаю закрепить в её мыслях. — В моде оверсайз. Это тепло, простота и удобство.
— Бесформенное тряпьё, — хмыкает она недовольно. — На тебе подобное висит, как на вешалке. Высокая, худая. Кожа, да кости.
— Сейчас все такие, — пытаюсь вести себя безучастно, а сама то и дело незаметно купирую недомогание, что проявляет себя, когда кто-то «делает нервы».
Ушные перепонки ощутимо начинают вибрировать, ком в горле подкатывает к самым гландам, перед глазами начинает темнеть… Мигом припоминаю весь комплекс отработанных на мне практик и пытаюсь мысленно использовать хотя бы одну. Ту, что мама оттачивала дольше всего, разбираясь в азах и проблемах детской психологии. Ту, что помогает и мертвого вытянуть за волосы из самого глубокого раздрая: техника принятия и осознания. Муть ещё та, но загружает мозг так, что от тошноты и головокружений помогает знатно.
Мама соглашается по итогу. Снисходительно одобряет мой выбор и пустой чемодан пополняется новыми бесформенными вещами, которым отныне я отдаю предпочтение.
И, кажется, она даже не против того, что я не забиваю его подобием безвкусицы и «разврата» в виде мини-юбок, и прочих деталей гардероба, привлекающих внимание сильного пола, порочащих нашу фамилию.
Я выполняю то, что она хочет. При этом мама даже и не догадывается об истинных причинах моего поведения. Надо было поступать на психологический, а не выбирать в угоду папе уклон на химию. С таким опытом конспирации, у меня бы и там что-то, да получилось.
День. Ночь. Только в свете фонарей позволяю себе сбросить броню. Сижу в браузере с вкладки инкогнито, читаю. Пытаюсь прислушиваться к себе. Не понимаю нормально ли всё идёт. То накручиваю себя, то наоборот отпускаю.
Кладу руку на живот. Неминуемо думаю о Женьке. Плачу. Много плачу. Беззвучно. И всё никак не могу нареветься.
Время идёт. Скоро как месяц со дня официальной задержки. До меня наконец начинает доходить, что жизнь уже не станет, как прежде.
Одной постигать это всё нереально сложно. А молча… Не имея возможности с кем-то поговорить, обсудить… Те же статьи в интернете,
Пластиковая карта, как и тест, остаётся припрятанной среди моих детских книжек. Я не имею права пользоваться тем, что на ней лежит. Фамилия, имя на пластике не соответствуют тому, кто чем-либо мне обязан…
Универ. Сейчас я еду слегка заранее. Встречу в святая святых своё первое «первое сентября», а далее буду приезжать на учебу в понедельник, к первой паре, и вечером в пятницу вновь отправляться домой.
Это лучше, чем мозолить глаза новым знакомым лишние три ночи на неделе. Проще спрятаться ото всех в своей родной комнате.
Вопрос: как надолго хватит моих сил водить окружающих за нос? И как быстро мама раскусит, что я давно играю против неё по её же правилам?
Очередное утро. Очередной понедельник.
В этот раз отправляемся в Москву на машине. Мама спереди, рядом с папой. Чемодан и сумки-запасы с продуктами занимают всё место в багажнике. Я и конфеты-сосульки разложились на заднем сиденье.
Еду и считаю секунды. Пытаюсь поспать, чтобы сократить путь, а в итоге вновь открываю глаза от дёрганья в пробке. К горлу подкатывает так, что хоть вой.
Вот он знак: расскажи родителям всё, покайся! Но нет. Упрямство внутри ещё теплится. Боязнь за того, кто растёт внутри, превышает желание выговориться.
Терплю. Сосу конфеты. Пью мелкими глотками. И ссылаюсь на недосып, нервы и лёгкое недомогание.
Папа посылает в зеркало заднего вида сочувственные взгляды. Мама откровенно вздыхает. Дочь сломалась… Знала бы она правду.
Заселение. Высокое здание в шестнадцать этажей. Мой, на счастье, тринадцатый. Безучастно следую за родителями и знакомым чемоданом. Паркуюсь в нужном блоке. Знакомлюсь с соседями, не запоминая имён. Занимаю кровать, тумбочку, место на полке.
Всё? Лечь. Закрыть глаза. Выдохнуть.
Живот напряжён так, словно пресс состоит из цельного камня. А родители ещё рядом. Натужно улыбаюсь. Держу лицо.
— Мирочка, ну мы поедем, — тянет мама при всех с теплотой и заботой. Не пытаюсь даже судить: это игра на публику или прозрение, что я остаюсь, повзрослела. — У папы работа, — тяготит обязательствами. — Веди себя хорошо. Звони, пиши, в конце первой недели сразу же приезжай.
Прикасается губами к щеке, тише напоминает о деньгах.
— Будь умницей, дочь, — скупо перенимает эстафету папа.
— Спасибо, — благодарю обоих и отпускаю. В большей мере себя. Впереди неделя. Освоиться. Привести в порядок разум и чувства.
Дверь захлопывается. Рядом тут же оказывается одна из троих девчонок, с кем отныне делю серую однотипную комнату. На скромных квадратных метрах едва умещается две односпальных кровати и одна двухэтажная, четыре тумбочки, встроенный шкаф, обеденный стол, что является так же учебным и стулья, они же накопители снятых вещей.