(не) Молчи
Шрифт:
— Я должен закрыть эту тему.
— Сынок, твой отец — герой, — заключает устало и проваливается голосом в бесконечность болезненных воспоминаний. Навевает ту самую обстановку, что помню из раннего детства. Когда за одним бесконечно длинным столом, по форме, торжественно собирались все офицеры. По левую руку, у сердца, неизменно с женой. Говорили тосты за здравие. Вспоминали ушедших.
— На памяти о таких офицерах держится вся страна и патриотизм, — тоскливо выводит Андреич. — Мир, Свят. Тот, который мы собирались сделать мирным для наших детей.
— Степан Андреевич, мне необходимо сохранить о нём эту добрую память. Ради моих будущих детей. Ради мамы.
— Храни тебя Бог, — выводит тот, кто в советское время не признавал церковь, а чтил только устав и законы. Знал наизусть, до последней точки и понятия не имел о едином слове из самой простой молитвы. — Главное вернись оттуда живой и здоровый. На моей совести уже слишком много крестов. Твой придавит могильной плитой дряхлое сердце.
— Я везучий, товарищ полковник, — напоминаю мягче и с подобием грустной улыбки. — Да и здесь ещё дела не закончены. Дом не построен, дерево не посажено, сын не родился. И ветер тут мирный… Как сюда не вернуться?
Он монотонно кивает, а я вновь отпускаю глаза и допиваю кофе. Десять минут уже на исходе. Звонить ей нельзя. Оставить записку тоже.
Год. Для меня: бесконечная паршивая вечность.
Для неё… Может стать в разы хуже.
2. Альтависта
В одном из домов остыл кофе, молчит сигарета
И те кто придут узнать что нас нет —
простят нас за это
Мира
Вся ночь в глухой полудрёме. В болезненном ощущении затаённой обиды на Женьку, за то, что вновь не позволил остаться надолго.
Довёл до подъезда, проводил на этаж… Ничтожно рано. Украл у нас столько времени!
Его командирские только начали транслировать полночь.
Семь утра, а я уже сама не своя. Проснулась час назад и извожу себя гнетущими мыслями. Испытываю головную боль и, кажется, даже ощущаю поднявшуюся температуру.
Мама всегда уверяла, что наше физическое состояние напрямую зависит от морального. От наших внутренних посылов и мыслей.
Судя по всему, моё самочувствие в ближайшие дни потерпит грандиозное фиаско. И желание молча уткнуться в подушку, и больше с неё не вставать — ещё покажется мне вполне оптимистичным решением.
Иду чистить зубы. На автомате морщусь, умываюсь. Всё с утра напрягает и доставляет видимые неудобства. От вкуса пасты, до неуютной температуры воды.
Настроение ощущается бушующими скачками. С нейтрального — камнем падает вниз. И кажется, вот оно дно, но нет. Спустя мгновение оно умудряется упасть ещё ниже.
Родители бесят одним присутствием рядом. До их ухода из
Кухня. Завтрак. Нехотя запихиваю в рот бутерброд. Запиваю разбавленным сладким чаем.
— Дочь, всё хорошо? — ни с того, ни с сего примеряет на себя роль психолога папа.
— Да, — монотонно киваю, смутно понимая, что он хочет услышать.
— Переживаешь за поступление?
Молча веду плечами, улавливая внимательный взгляд мамы. Значит до этого был разговор, на котором без меня уже всё обсудили.
— На твоё обучение, Мирослава, отложена некая сумма, — уверяет папа, накрывая тяжёлой ладонью мою холодную руку. — Даже, если ты не поступишь на бюджет, то сможешь заключить контракт, а после сессии, показав высокие результаты, написать прошение на перевод к следующему курсу.
Родные глаза высматривают в моих отклик принятия и понимания, а я вообще не хочу думать о поступлении. Отъезд из города видится сейчас чем-то не особо желанным, тяжёлым и даже противным.
Здесь Женька. Сейчас. А вдруг его оставят до осени? И как я тогда…? Соберу вещи и уеду? Ещё до сентября? Уже через месяц?
— Спасибо, пап, — единственное, что получается произнести сдерживая истеричную дрожь на губах. Эмоции шкалят, да всё ни о том.
Даже не берусь уточнять, за что именно мама сейчас принимает весь этот выплеск… Пусть видит во мне благодарность… И ещё что-то более светлое, а не всю эту черноту и творящийся внутри хаос.
— Бледная как смерть, — со вздохом комментирует мама. — Не ешь ничего, ни разговариваешь. Только и общаешься со своей Скворцовой. Говорила, а ты не слушаешь: она на тебя плохо влияет.
— Всё нормально, мам. И Татка совсем не причём. Это нервы, — выжимаю из себя мученическую улыбку и прячу глаза в кружке чая. Дую. На тёплый. Думаю. Как привлекать к себе ещё меньше внимания? И во сколько сбежать из дома по новому адресу?
Хотя, это не вопрос вовсе. Сбегу. Буквально сразу, как за родителями закроется дверь.
Главное успеть… Вообще. Всё. Устаканить мысли в его объятиях. Успокоиться. Обговорить. Вообще всё на свете! Обдумать. Вместе.
Мама всё же следит за моим поведением. Ощущаю этот неприятный сканер мельчайшими волосками на коже. Моё личное пространство буквально сигнализирует о вторжении и смутно справляется с функцией защиты. Выставляет штыки. Шипы. И всё, что ещё возможно.
Я вроде и остаюсь в её глазах умницей — паинькой, но всё же навожу на определенные мысли.
— Приготовишь ужин? — выдаёт она ровно, а я хмыкаю про себя на эту скрытую проверку. В итоге днём точно надо быть дома. В то, что я забыла про просьбу или проспала весь день, она не поверит.
— Не вопрос, мам, — отвечаю и поднимаюсь. — Сделаю.
Она хвалит за помощь, а я встаю и неспешно бреду в свою комнату. Почти восемь. Что ж так тошно-то, а? Пребываю, словно здесь и не здесь. И земля из-под ног как-то всё больше уходит.