(не) Молчи
Шрифт:
Щелчок.
Кидаюсь ему на шею, раньше, чем тяжёлое полотно завершает движение. Женька крепко прижимает к себе и шепчет успокаивающим:
— Тише, Ветерок, тише.
Он не задаёт лишних вопросов. Просто сдерживает захватом мои частые вздрагивания и усмиряет импульс своим дыханием. Расслабляет не только затёкшие мышцы, но и опустошает мне голову. Выгребает из неё весь хлам, оставленный мамой. Заменяет собой. Ощущениями. Прикосновения. Мягкостью. Силой. Уверенностью.
Так и стоим на пороге. Я в джинсах, футболке и кофте. Женька в спортивных штанах и, кажется,
После душа. Волосы ещё мокрые. И запах такой, что невозможно одним рывком надышаться!
— Можно я останусь? — прошу, не желая его отпускать. Руки так же крепко держат его в захвате, а губы так и льнут к стальной, крепкой шее. Целуют. Ненавязчиво нежно. И запускают вибрацию желания по всему телу.
— …до утра, Жень, — продолжаю с неоткуда возникшим упрямством. — Мама, она…
— Мама, — заключает беспрекословно. Не даёт вставить лишнее кроме тяжкого вздоха. — Отведу тебя позже домой. К полуночи будешь в своей постели.
— Не честно, — протестую, поднятая на руки. Ещё сильнее обхватываю его и тяну ближе. — Она совсем со мной не считается. Не понимает. Будто сама никогда не была молодой и влюбленной.
Дверь за спиной тяжело хлопает. Женька переносит мой вес на одну руку и запирает замок.
— Говорила с ней обо мне?
— Нет, — мотаю головой без возможного промедления. — Никому не говорила. Ничего.
— Вот и не надо, — скупо хвалит и уносит по коридору в сторону спальни. — Я решу этот вопрос. Сам. По возвращении.
Порог светлой комнаты. Матрас. Окно. Шторы. Темный рюкзак в уголке.
Плавно опускается со мной на колени. Укладывает на одеяло. Один вопрос. Многогранный. Вместительный.
— Веришь?
— Люблю, — шепчу, отбрасывая в сторону свою кофту.
Втягиваю в себя сладкие губы, которыми за весь день вдоволь так и не нацеловалась. — Очень люблю. Очень-очень…
Его губы на моей шее и руки, стягивающие одежду, вторят тем же словам. Только молча и жестами. Мы опять остаёмся только наедине и становится плевать на то, что кто-то может выступить против этого спонтанно образовавшегося союза.
Женька давно глубоко проник под мою кожу. Сроднился настолько, что без него, в дальнейшем, уже себя и не вижу.
Как можно вырвать из сердца эту любовь, когда каждый толчок внутри обнажает перед ним слой за слоем, раскрывая целую душу?
Подаюсь ближе.
Его крепкие руки держат меня под бедра. Контролируют угол и глубину начальных проникновений. По стальным мышцам видно насколько он напряжён, при этом действует с осторожностью, плавно, размеренно.
Любуюсь. Им. И не могу насмотреться.
— Женечка, — тяну сладко, ощущая, как сжимаются мышцы от этой медленной пытки.
Тело просит большего. Чаще. Сильнее. Глубже. Низ живота пульсирует так, что непременно пронизывает спазмами и его тоже.
— Здесь нет родителей. Прекращай меня мучить. Я хочу ощутить тебя в полную силу.
— Точно? — голос непривычно хрипит и пробивает очередным резонансом, усиливая в глубине болезненную пульсацию.
— Да, — выдыхаю осипшим, но ясным. — Очень хочу тебя. Правда.
Выгибает
Мышцы растягивает от чужого присутствия. Боль увеличивает пульсацию и мышечные спазмы. Каждый новый максимальный толчок вышибает из груди воздух и заставляет глотать комки кислорода, в перерывах, на короткой дистанции.
Женька замедляется, но теперь уже я хриплю ему в ухо:
— Ещё…
И стону только громче, и слаще.
Ощущения сменяю грани, мощность, краски. Моё тело абсолютно мне не принадлежит: двигается в такт с мужским, подстраивается под его ритм, отзывается дрожью, мурашками, спазмами, на каждое прикосновение губ или пальцев.
— Мирочка, — шепчет Женька, а я перекрываю его обращение очередных звучным стоном. Глаза полуприкрыты, не столько вижу его улыбку, сколько слышу и чувствую. — Девочка моя, — хрипит выворачивая наизнанку всю душу. Вспарывает своей любовью и заглатывает, оставляя видимые, принадлежавшие только ему рубцы-шрамы. — Если бы я только знал, что ты существуешь. Такая. Моя. Я бы тебя никогда не оставил.
— Не уезжай, — целую со звучным выдохом и врезаюсь ногтями под кожу.
— Я вернусь, моя милая, — уверяет, вдалбливая это обещание в меня на всех из возможных уровней соприкосновения. — Никогда. Ни за что. Не смогу отдать тебя кому-то другому. Никогда. Ни за что. Не оставлю.
6. Не зли моих ангелов
Сгоревшие заживо,
Рождаются заново…
…и целые полчища,
Сражённые падают
Мира
Всё последующие дни Женька только и делал, что окружал меня теплом и заботой. Говорил о любви. Писал. Читал мне стихи.
Ласкал на всех уровнях, начиная с ментального. Был со мной всё возможное время, в которое я могла выбраться за пределы дома. И ночью. Был тоже. Настолько близко, что я уже и забыла как спать без него на всей ширине своей узкой постели.
Всё это время… Татка прикрывала меня перед мамой. Татка задавала вопросы. Татка доставала меня звонками и сообщениями.
Я молчала первые дни и ссылалась на тотальный контроль от родителей. А потом…
В один день пришлось просто с улыбкой молчать, при очередном звонке по видео связи, на все поступающие от неё вопросы. Не могла ни ответить, иначе было бы хуже. В тот день звонков от неё последовало не менее десяти к ряду, но рядом был Женька. Всегда. Постоянно. Я не могла подставлять его перед камерой. Пришлось отойти в сторонку, показать, что жива-здорова, кратко упомянуть о том, что у меня всё хорошо, и обещать подруге перезвонить позже.