Навои
Шрифт:
Придя домой, Маджд-ад-дин позвал свою жену, которая не успела еще умыться, и приказал ей нарядить Дильдор в лучшие платья и золотые украшения и сегодня же отослать ее в гарем государя. Затем он, не раздеваясь, бросился на постель. В полдень его разбудило приятное известие: высочайшим указом он был назначен на должность парваначи.
Глава девятая
После небольшого мороза выпал долгожданный снег и, покрыв белой пеленой деревья и кровли, не таял вот уже два дня. Во дворце государя готовились к зимним приемам, с их своеобразными удовольствиями и развлечениями.
Навои, согласно существовавшему среди гератской аристократии обычаю,
По случаю первого снега один из друзей Навои пригласил его сегодня в гости. Но Навои увлекся работой и забыл о приглашении. В минуты, свободные от государственных дел, поэт не оставался праздным: он читал, писал стихи, упражнялся в каллиграфии или же пробовал сочинять новые мелодии. Иногда он даже занимался рисованием, пытаясь выразить свои мысли красками. Размышления, книги, музыка — его всегдашние спутники. Он любит повторять изречение: «Час размышления лучше, чем год благочестия».
Окна накрепко заперты. Посреди комнаты, обставленной с тонким вкусом и какой-то внутренней гармонией, пылает мангал, наполненный ярко-красными угольями. На цветных стеклах в верхней части окон играют лучи зимнего солнца. Навои сидит возле мангала, на коленях у него книга, на книге листок цветной бумаги. Немного наклонив голову, покрытую остроконечной ермолкой, поэт пишет, легко водя, каламом.
Муки творчества сравнивают с муками деторождения. Когда в сердце Навои просыпаются муки творчества, эти страдания доставляют ему высочайшее наслаждение утешают, как песня матери, словно солнце, дают жизнь и радость: потому он и пишет так легко, с таким искренним радостным увлечением. Он — истинный волшебник слова. Любую мимолетную мысль, любое тончайшее, неуловимое душевное движение, волнение чувств в сердце умеет он воплотить в слова с поразительной яркостью: в капле изображает волнение моря, в одной искре — сияние многих светил, из повседневной жизни творит возвышенные, глубокие легенды. Он — поэт, усвоивший тысячелетнюю культуру, сокровища мысли многих веков. Гений его поэзии, пустив глубокие корни в почву искусства арабов, иранцев — и тюрков, расцвел, вспоенный их неумирающей силой. Навои знал наизусть десятки тысяч стихов. В четыре года он читал на память много стихов, в девять лет зачитывался научными, философскими произведениями; ребенком затевал дискуссии с опытными поэтами об искусстве стихосложения.
Перо плавно скользит по бумаге. Слова свободно нанизываются на золотую нить стиха. Они горят в строчках, словно жемчужины, сверкают новыми красками, новым блеском. Поэт радуется простой чистой красоте языка своих стихов. Строки заполнили страницу. Возник новый букет цветов на родном языке. Поэт отложил калам в сторону и прочитал про себя:
Ах, если б не внесла ты в мир красу, всех роз нежней,Ах, если б ты не ввергла мир в сумятицу страстей,Ах, если б не увидел я твой светозарный лик —Твоя любовь, как ты сама, безжалостна и зла.Когда жестокая, она мне в душу скорбь внесла,Ах, если б ей не знать меня, чтоб я не знал о ней!Обманщица! О, еслиПоэт положил газель между страницами книги. Облегченно вздохнув, он поднялся с места и поставил чернильницу на полку. Его глаза остановились на шкатулке из слоновой кости китайской работы. Навои любил изящные вещи. Он подумал: «В Хорасане есть удивительные мастера во всех областях искусства. Среди ремесленников много способных, умелых, трудолюбивых людей. Почему, например, нельзя изготовлять в Герате китайский фарфор, китайские шелка, кашмирские шали? Следует развивать ремесло, надо поощрять людей, могущих поднять эти ремесла до высот искусства».
Навои вспомнил, какие изумительные вещи — изделия рук гератских мастеров — он недавно видел на празднике ремесленников. Он был убежден, что многие привозимые из дальних стран редкости можно было бы изготовлять в самом, Герате..
Навои озяб. Он сел перед мангалом и слегка помешал медными щипцами подернувшиеся пеплом угли. Потом сложил руки и снова предался поэтическим фантазиям. «Час размышения лучше, чем год благочестия!..» Ему хотелось создать большие поэмы, образцы силы и красоты родного языка. Мысли его витали и прекрасных садах древних легенд., Почему золотые ворота этих садов закрыты для его народа? Разве его народ в чем-нибудь уступает арабам или иранцам? Нет! Он должен создать для своих современников неувядающие цветники поэзии.
Дверь медленно отворилась, и появился Шейх Бахлул, недавно поступивший на службу к поэту. Это был скромный, смирённый образованный юноша мягкого нрава. Ценя высокие Достоинства своего хозяина Шейх Бахлул считал для себя честью служить ему.
— Пожалуйте, что скажете? — рассеянно спросил Навои.
— Его величество султан справлялся о вас в Доме увеселений — ответил Шейх Бахлул.
Навои помолчал, опустив голову, потом недовольным голосом произнес:
— Скажите, что я скоро приду.
Шейх Бахлул кивнул головой и вышел. Поэт накинул поверх шелкового халата легкую шубу отороченную бобровым мехом. На улице, у ворот, он сел на коня В отправился во дворец.
В Доме увеселений дверцовые служители встретил Навои с обычным почтением.
Поэт поднялся на второй этаж. С четырех сторон на площадку лестницы выходили четыре комнаты, между ними находился обширный зал, на стенах которого были изображены картины битв и походов. Хусейн Байкара принял Навои в этом зале. После обычного поклона Навои осведомился о здоровье государя и, усевшись, устремил взор на роспись стен. Он внимательно рассматривал героев: они вздымали коней на дыбы и метали стрелы или защищаясь щитом от ударов, заносили меч над головой врага. В лицах людей не хватало живости, движения, они казались неестественными.
Хусейн Байкара начал жаловаться на некоторых правителей государства. Пользуясь случаем, Навои высказал свои наблюдения и пожелания, касающиеся государственных дел. Он говорил, что необходимо уделять внимание земледелию и ремеслам, способствующим процветанию страны, и особенно важно покровительствовать ученым, поэтам, художникам и музыкантам.
— Государь всегда должен быть осведомлен о том, что делается в столице и во всех областях страны, он должен тщательно следить за деятельностью своих чиновников, — говорил Навои.