Навои
Шрифт:
Когда Навои приложил печать к указу, вздох облегчения пронесся по залу. Новый эмир приложил печать в таком месте, что никто не мог поставить свою печать ниже.
Поэт Атаулла и знаменитый ученый Бурхан-ад-дин прочитали тарихи, [67] написанные ими по случаю этого важного события. Затем несколько поэтов взволнованно продекламировали касыды, посвященные Навои. В этот славный день друзья, близкие, представители простого народа один за другим приходили поздравить поэта. Приняв участие в большом радостном пире, собравшиеся разошлись.
67
Тарих —
Глава десятая
После пятничной молитвы в медресе Гаухар-Шад-бегим царило полнейшее безмолвие. Большинство обитателей медресе вышло в город — погулять или навестить друзей. Султанмурад сидел один в своей комнате. Теперь он встречался со знаменитыми хорасанскими учеными, принимал участие в научных диспутах. Его Способности и широкие познания в разных областях науки день ото дня приносили ему все большую известность. Он часто виделся с Навои. Хотя многие молодые «искатели науки» обращались к молодому ученому с просьбой давать им уроки, Султанмурад еще неначинал читать лекций в медресе. Юноше очень хотелось получить должность мударриса, но в Герате было так много ученых, которые открыто враждовали между собой из-за права занять эту должность, что Султанмураду нелегко было осуществить свое желание. У него не хватало смелости состязаться со славными старцами, большей частью его учителями, преподававшими по тридцать, по сорок лет. Навои, который покровительствовал всем бедным гератским студентам, оказывал Султанмураду особое внимание и помощь, так что молодой ученый был совершенно избавлен от нужды. В безмолвном медресе, в своей маленькой комнате, юноша жестоко страдал. Он видел Дильдор всего один раз, вечером, несколько мгновений, но любовь к молодой пленнице, словно жестокий недуг, пылала в его сердце, усиливаясь с каждым днем. Султанмурад знал, что эта девушка для него недосягаема, но сердце его не слушало доводов разума. Чтобы забыться, он целыми сутками читал книги в своей худжре. Но, проглотив десятки томов, он снова отдавался бесконечным мучительным думам о своей любви.
И сейчас он тоже обратился к книгам, пытаясь отвлечься от грустных мыслей. Начав с легких, веселых газелей, Султанмурад перешел к самым сложным, головоломным сочинениям, но через минуту бросил их и, схватив перо и бумагу, принялся писать письмо Дильдор.
Печальные излияния покрывали один лист за другим. Любовное послание к простой деревенской девушке он украшал десятками прекраснейших стихов всевозможных поэтов, глубокомысленными рубай, посвященными любви и страсти. От этих излияний стало легче на душе. Юноша перечитал письмо. Из глаз его накапали горячие слезы. Что пользы писать? Эти слова; никогда не дойдут до нее. Тиран сорвал эту розу, поэтом он бросит ее в объятия какому-нибудь придворному льстецу или грубому нукеру.
Юноша положил на полку листки бумаги и в изнеможении бросился на постель.
В комнату, весело напевая, вошел Зейн-ад-дин. Он был навеселе.
— Привет вам, почтеннейший ученый.
— Входи, о цветок моего сердца! — с облегчением воскликнул Султанмурад.
Зейн-ад-дин внимательно посмотрел на своего друга и присел возле него на постели. Он уже с неделю проводил время в обществе поэтов, каллиграфов и других выдающихся хорасанцев; сейчас он мимоходом заглянул в медресе, чтобы проведать друзей.
Зейн-ад-дин редко посещал теперь лекции: он стрех милея усовершенствоваться в каллиграфии и усиленно занимался музыкой.
Но если в Герате было много ценителей красивого почерка, то и хороших писцов там насчитывалось не мало. Этому резвому, как плясун,
— Ты болен? — с беспокойством спросил Зейн-ад-дин.
— Нет, только одинок, — с принужденной улыбкой ответил Султанмурад.
— Друг мой, — сочувственно сказал Зейн-ад-дин, — в твоем сердце посудилась печаль. Я давно это заметно но не решался спрашивать. Сегодня внутренний огонь пылает у тебя на лице. Таиться бесполезно.
Султанмурад прикрыл глаза и тихонько вздохнул.
Зейн-ад-дин, взывая к его дружеским чувствам, требовал откровенности. Наконец Султанмурад, приподнявшись, достал с полки только что написанное письмо и подал его товарищу.
— Вот бледное отражение моих бесконечных страданий, — сказал он потупившись.
Зейн-ад-дин внимательно прочитал все восемь страниц. Руки его слегка дрожали, по лицу разлилась печаль. Кончив читать, он сочувственно взглянул на товарища.
— Отчего ты тогда же мне не открылся? — укоризненно произнес Зейн-ад-дин.
— Мог ли ты отвести от меня железную руку судьбы? — ответил Султанмурад после недолгого молчания.
— Да, мог! — решительно сказал Зейн-ад-дин. — Я был в состоянии вырвать степную красавицу из сетей насилия. — Туганбек в те времена выполнил бы любую мою просьбу. Я крутил этим дураком, как хотел.
— Увы! — печально воскликнул Султанмурад. — Роза моей любви вспоена и взлелеяна печалью. Этой чаши страдания мне хватит на всю жизнь.
— Это письмо станет священной книгой влюбленных, — сказал Зейн-ад-дин, глядя на листки, бумаги. — Ты намерен его послать?
— Это невозможно да и бесполезно, — ответил Султанмурад.
Зейн-ад-дин кивнул головой. Наступило тяжелое молчание. Потом Султанмурад спросил, что делается в Герате. Всякое новое событие, происшедшее среди простого ли народа или аристократии, сейчас же становилось известно Зейн-ад-дину. Зейн-ад-дин знал, что Султанмурада больше всего интересуют события из жизни ученых и поэтов, но на этот раз он решил рассказывать разные мелкие забавные случаи, чтобы развеселить товарища.
— Недаром говорят, что во всей обитаемой части земли другого такого города, как Герат, — сказал Зейн-ад-дин, пытаясь, принять обычный шутливый.
Ведь целой жизни не хватит, чтобы рассказать о самых выдающихся событиях за неделю. Недавно Бади-аз-Заман-мирза устроил в своем дворце великолепное собрание. Выдающиеся люди говорят, что ни один царевич, ни на Востоке ни на Западе, с тех пор лак создан мир, не устраивал такого приема. Из музыкантов присутствовали Устад Кулмухаммед Уди и Шейх-наи. Шейх сыграл на нае прекрасную мелодию Устад Кулмухаммед попытался сыграть ту же мелодию на гиджаке, но получилось не гладко. Кулмухаммед скакал, что гиджак не в порядке. Шейх-наи тотчас взял гиджак из рук Устада и исполнил эту мелодию с таким искусством, что присутствующие громкими возгласами выразили свое удовольствие.
— От игры Шейха не то что люди — звезды тают к падают с неба, — сказал, слегка оживляясь, Султанмурад. — Однако Устад Кулмухаммед тоже весьма искусный мастер. В музыке он — творец. Кто, как не он, пристроил к гиджаку третью струну? Покровительство господина Навои, его вкус и знания в музыке помогают Кулмухаммеду создавать великое множество удивительных вещей.
— Об этом нечего и говорить, — согласился Зейн-ад-дин.
— Рассказывай еще. Твои рассказы, словно теплый ветер, заставляют распускаться бутоны моего сердца.