Нарвское шоссе
Шрифт:
Могло такое быть? Запросто.
Вот знаю я, что немцев разобьют, и говорил про это, что будет обязательно. И что – не может человек в это верить, даже точно не зная? Может, и даже точно есть. Тот же Островерхов это говорил, только он из будущего не провалился, а пояснил, что в гражданскую смогли выиграть при худшем положении. А сейчас чего бы не смочь – мы что, недоделанные или недоношенные, оттого и не сможем? А прочие умения мои не сильно выделяются от умений других, оттого равновесие не нарушают. Да, провались сюда "Сега" – я б ушел в отрыв, но пока этим не пахнет.
А топором работать и без меня здесь умеют.
Вскорости меня сменили, но заснул я не сразу, ибо философские мысли меня продолжали доставать и даже завели в тупик. Вот, я служу, работаю, паек ем. То же самое делают вокруг меня люди из здешнего времени. Не будь
Так и не придумав выхода из нее, я заснул.
Следующий день мало отличался от предыдущего – с утра до вечера чистишь, смазываешь, подгоняешь, что-то учишь, пока не придет время перекура. Пока думаешь про то, чтоб что-то не перекосить или как дотянуться до нужной детали – голова занята только этим, и это утомляет. А пойдешь "курить", как в освободившуюся от забот голову лезут разные мысли про то, что будет, как подойдут немцы? Смогу ли я? Выдержу ли я? А это еще хуже, потому я раньше всех от перекура отрывался. Отдых был новой фазой мучений, оттого и не радовал. Чем нас кормили, ей-богу, не запомнил. Что-то ел, в котелке не оставлял, а что именно – не до того было. Обед запомнился не едой(она от внимания ускользнула), а политработой. Сначала пришел политрук роты Измаил Моисеевич и прочел нам вчерашнюю сводку Совинформбюро. Бои на всем фронте, оставлены города Кировоград и Первомайск. Кировоград – это вроде на Украине, а где находится Первомайск – я и не знал. Но, хотя я не очень-то и знал, что это за города, велики ли они, и насколько опасно их занятие немцами, настроение у меня ощутимо упало. И даже осознание того, что я знаю, что все это преодолимо, не помогало. Настроение упало не только у меня. Народ тоже явно занервничал. Должно быть, и у меня, и у остальных настроение пошло вниз из-за того, что мы ожидали боя, а тут это известие по нервам прошло. И тут я, словно меня что-то толкнуло, спросил политрука:
— Товарищ политрук, а скажите, где находится этот самый город Первомайск, про который в сводке сообщалось?
Политрук недовольно глянул на меня и несколько саркастически сказал в ответ:
— Географию своей великой Родины, товарищ красноармеец, нужно знать. Я понимаю, что латвийская буржуазия вам в этом не помогала, но теперь надо активнее пополнять свои знания. Город Первомайск родился совсем недавно, но он же существовал очень давно.
Тут он приостановился и стал протирать стекло очков специальной тряпочкой. Странно, как город может быть давно и недавно родиться? Политрук продолжал:
— Я даже присутствовал при рождении этого города. Это было первого мая 1919 года. Города Первомайск до этого времени не было, и не было другого города. А было три городка, что входили в состав разных уездов. Ольвиополь, Богополь и Голта. Жили они рядом друг с другом, но не были единым целым. А вот перед Первомаем все три ревкома решили объединиться, но никак не могли решить, каким новое название будет. Каждый свое предлагал. А на первомайском митинге выступал один командир Красной Армии и предложил назвать город в честь дня международной солидарности трудящихся. Так и родился город Первомайск, ибо это предложение всех устроило.
А я потом в типографии набирал постановление ревкома, а отец мой проверял, как у меня получается, не опозорю ли я его и деда Соломона… А в следующем году я попал на польский фронт и домой больше не вернулся. То Ростов, то Саратов, то Архангельск… Да… Архангельск. У кого из вас, товарищи красноармейцы и младшие командиры, вопросы еще будут?
Политрук как-то суетливо собрался, попрощался с нами и двинулся в сторону Дубровки. Ближе к дороге размещался еще один дот, а за шоссе и железной дорогой были еще несколько. Я подумал, что политрук сейчас беспокоится о своих родных, что в Первомайске остались. На вид
Настроение у меня опустилось еще ниже. Правильно бабушка говорила: "Во многом знании – много печали". А как этим знанием поделиться? Откуда я могу это знать? Да и нельзя это говорить – разрыв сердца с человеком случиться может, когда будет об этом думать, не имея возможности туда побежать и защитить.
Видимо, не только меня разные подобные мысли одолевали, потому что собрались мы в курилку, а ни у кого желания потрепаться не возникло. Сидели и стояли, и просто молча дымили.
А Островерхов, видимо, почуял наше невеселое настроение и решил провести вторую серию политработы.
— Слушайте сюда, ребята, как говорят на родине товарища политрука. Вижу я, что вы здорово скисли, и, наверное, не от того, что услышали про город, про который и не знали, что такой есть на белом свете. И дело тут не в городе, а дело в шляпе. Это вы скорый бой чувствуете, и перед первым боем в жизни места себе не находите, как молодуха перед первой брачной ночью. И положено, и хочется, и страшно. И я перед первым боем дергался, а мне мой земляк Тихонович, что тогда третью войну ломал, сказал так: " Не боись, Федька! Пуля виноватого завсегда найдет. Если ты сегодня виноватый, то от нее не скроешься, даже если в материно черево обратно залезешь. Потому не боись, а дело свое делай, и пулю прими, ежели виноват. А коль ты не виноват, то и бояться нечего!"
Теперь моя очередь, как старый солдат молодому, такое говорить, но я скажу чуток по-другому.
Когда ты в атаку идешь, то тебе страшно, что в тебя пуля попадет и убьет или искалечит. И от того переживания своей будущей смерти у тебя сердечко выскакивает, как у затравленного зайца, и руки потеют, а случается и в штанах мокрое. Но случается такое не только с тобой и соседом по цепи, а и с тем врагом, на которого ты в атаку идешь. И у него винтовка в руках дрожит, и пули идут куда-то в заоблачные выси, и в пулемете лента перекашивается. И может он так побежать, что его даже на коне не догонишь. Вот, если вспомнить с кем я воевал за пять лет – белополяки, петлюровцы, галичане, деникинцы самые разные, белогрузины… А разных атаманов вообще до черта – Кибец, Водяной, Хмара, Черный ворон, Струк, Балахович, Оскилко, Чучупака. Нет, не все, еще были, но я их уже всех не упомню. И все они тоже жить хотели, не хуже меня самого, и тоже от меня бегали. И я от них бегал, пока то, что мне Тихонович сказал, нутром не понял. Что оба войска, что друг на друга идут, друг друга боятся. Но победит из них тот, кто побоялся меньше, и кому боязнь не помешала воевать. Поэтому, когда к нам немцы подойдут, они тоже вас бояться будут. Они ведь не железные и со склада новые головы вместо пробитых не получают. Если вы их носом землю рыть заставите, не давая вперед идти, то победили вы. А у кого при этом штаны более мокрые будут – никому это не интересно.
Ладно, поговорили и хватит, работа за нас сама не сделается. Подъем, красные орлята!
Мы поднялись и пошли по своим постам.
Во второй половине дня немцы дважды бомбили отходящих па шоссе. Сделали по два захода. Бомб каждый раз было по полсотни, а то и больше. Нам от взрывов ничего не было, только "Летучие мыши" на крючках танцевали. После второй бомбежки прервалась связь с "Перекопом". Это такой позывной у дота между шоссе и железной дорогой. У нас позывной "Чонгар". Потому Волох отправил по приказу комроты Моню и Пашу Черного туда, чтоб разведали и доложили, что с дотом и гарнизоном. Если будет нужна помощь, то Паша там останется, а Моня должен побыстрее вернуться и доложить. Пока Моня бегал за шоссе, на его пост переставили меня. Я закрыл за ними дверь на задвижки и стал примеряться, как мне стрелять из "дегтярева" через амбразуру защиты входа. Их не было, наверное, с час. Потом появились. Лица бледные, хоть и бежали. Гм, что там стряслось-то?