Нарвское шоссе
Шрифт:
Через полчаса Волох не выдержал и скомандовал нам с Егором снять пулемет, переставить его на полевой станок и выдвинуться на запасную площадку слева. Ну, мы и взялись. Штуцера отсоединили, ленту вынули, со станка сняли, дальше Егор взял тело пулемета и одну коробку с лентой, я же взял вторую коробку и пошел брать станок Соколова. Волох шел за нами и, пока мы тело на станок водружали и ленту вставляли, всматривался в темноту, в сторону Дубровки. Там все еще продолжалась стрельба, хотя уже разрозненная. То там пара выстрелов, то пулемет очередь выпустит, то опять отдельные выстрелы, то небольшие взрывы. Пулемет оттуда, видимо, завысил прицел, и красные трассеры пошли в нашу сторону. Но нас бы они задели, если бы мы летали метрах в десяти над
Волох негромко выругался и сказал нам, чтобы мы вынули лопатки и устроили позицию на заднем валике хода сообщения, чтоб можно было стрелять по Дубровке. Уже готовая площадка для этого не годилась. Мы принялись за дело. Комвзвода велел нам не хлопать ушами и сбегал в дот, откуда принес ракетницу и патроны к ней. Новая площадка была еще не готова, как взводный скомандовал: «К бою!» Мы крякнули и перетащили пулемет на противоположную часть хода сообщения. Тут я с запозданием подумал, что щита-то у нас на пулемете нет и от пуль прикрыться нечем. Странно, а я отчего-то не переживаю, как давеча, и меня не колотит. Готов подавать ленту.
Слева от меня прозвучал негромкий хлопок, и вскоре над нами взлетела осветительная ракета. В ее неярком свете впереди стали видны фигурки, двигающиеся в нашу сторону. Егор шевельнул стволом, ловя их на прицел. Значит, это атака. Я вздохнул поглубже и задержал воздух, напружинив живот. Это я когда-то читал, что так делают самураи перед боем. Вроде как это помогает сосредоточиться и отрешиться от ненужных размышлений.
— Отставить огонь! Это свои!
Ну и глаза у Волоха! В таком тусклом свете разглядел! Или это так бинокль помогает?
Через несколько минут действительно к нам подбежали несколько красноармейцев, но они не остановились и не спрыгнули к нам в окоп. Не сбавляя скорости, рванули дальше, в лес. Насколько я разобрал, оружие было не у всех. Взводный этого бегства не ожидал, и команду «Стой!» для них прокричал уже им вслед. Но она их не остановила, как не помогло и многоэтажное ругательство. Беглецы скрылись.
— Видали шкурников?!
А это уже нам.
— Так точно.
— Так вот, запомните: такое бегство в боевых условиях карается расстрелом. За трусость, без различия звания и заслуг. На финской, в соседней дивизии, расстреляли перед строем командира дивизии. И с ним комиссара дивизии и начальника штаба. Чтоб не бегали. А мы – уровцы, нам отходить не положено. Мы стоим до конца. Но пасаран!
Тут Волох не выдержал и снова покрыл сбежавших пехотинцев, Гитлера и всех его пособников долго и со всех возможных позиций.
Постепенно светало. Из Дубровки стрельба прекратилась, но ракеты еще взлетали.
Но чем светлее становилось, тем мне было все более не по себе. Опять накатило беспокойство и стали подрагивать руки. Во рту пересохло. Странно, во тьме не боялся, что кто-то втихаря подползет, а на свету начался мандраж. А что это за слово взводный говорил: «Но-пасаран?!» Звучит как название лекарства. А, по телику рекламировали такое лекарство – «Новопассит» для успокоения нервов. Но это в моем времени, а здесь оно разве должно быть?
Я шепотом спросил Егора про это.
— А ты что, не знаешь эти слова? Это девиз испанских республиканцев! Он означает – они не пройдут! Враги, в смысле, не мы. Ах да, ваша Латвия испанцев не поддерживала, это Союз им помогал бороться со своими и приблудными фашистами.
Вот ведь хрень несусветная, чуть не лопухнулся! А уже расслабился и подумал, что все знаю!
Черта лысого! От злости на себя у меня даже мандраж прошел. А пока взводного не было (он вернулся в дот), я перемотал обмотку на левой ноге, ибо она сползла. Отчего-то у меня получается на правой ноге нормально, а вот на левой – похуже.
Появился Волох вместе с Моней. Вслед за ними пришел второй номер Бориса, Федя Калашников.
— Красноармеец Егорычев, берите у
Волох двинулся по ходу сообщения (это его мы недавно углубляли по приказу комбата), за ним Моня с «дегтяревым», затем я с коробкой, а Федя пыхтел сзади нас. Куды ж это нас ведут?
Хоть я и недавно в армии, но уже понял, что любопытство в ней поощряется только иногда, так что пока лучше помолчать. Из хода сообщения мы вышли в лес и пошли куда-то на северо-запад. Но идти пришлось не очень далеко, мы вышли на поляну, битком набитую народом. Были там и знакомые лица из нашей роты, и другие, явно из пехоты. Пехотинцы выглядели более потрепанными, а части предметов снаряжения у них недоставало. Вместо двух положенных подсумков порой был лишь один, а гранаты они чаще открыто крепили на поясе, чем в гранатных сумках. Кое-кто носил малую лопатку открыто, без чехла, просто заткнув за пояс. Вообще я, кажется, видел, как так лопатку носили немцы на снимках из инета. А вот для чего они так делают? Взводный отправился на середину поляны, к кучке командиров, которые там явно совещались. Мы же устроились возле куста орешника и устроили перекур и обсуждение ситуации. Но о ситуации мы могли сказать только то, что нас куда-то привели и ждет нас что-то необычное. Федя высказал идею, что мы куда-то отходить будем, но его никто не поддержал. Моня возразил (вполне резонно), что отходить мы бы отходили все, и с вещмешками. Да и станковые пулеметы тоже бы взяли. Я, как обычно, от комментариев воздержался.
Уже было совсем светло. Вернулся Волох и скомандовал нам идти налево, за ним. Мы поднялись и переместились к большой группе людей из нашего батальона. Их было больше полусотни, а может, и больше. Но никого из офицеров – тьфу, опять я сбился! — командиров не было. Волох скомандовал подняться и построиться в две шеренги, что мы и выполнили. На других концах поляны народ тоже начали поднимать. К нашему строю подошла целая группа командиров. Такое впечатление, что я столько их одновременно не видел за месяц. И комбат, и комиссар, и ротный. Вот этих двух лейтенантов я не знаю, это Волох, вот это командир третьего взвода, а это – вот неожиданность! Наш оперуполномоченный. Его я не видел аж с присяги.
Комбат обратился к нам:
— Товарищи красноармейцы и младшие командиры! Нам предстоит выполнить ответственное задание командования! Надо выбить противника из деревни Дубровка и не дать немцам рассечь наши позиции надвое. От успеха нашей атаки зависит удержание позиций, которые мы возводили больше месяца. Надеюсь на вас, сынки!
А и правда, мы тут ему в сыновья годимся, комбату явно больше сорока. Следующим был комиссар батальона. У нас во взводе говорили, что он с завода «Большевик», начинал там работать молотобойцем. Среди рабочих еще при царе листовки распространял, за что его в тюрьму посадили, где он сидел до Февральской революции. Восставшие солдаты его освободили. А потом он при Керенском тоже в тюрьму попал, потому Октябрьскую революцию чуть не пропустил. В Гражданскую он воевал, только я не запомнил, против кого. Кажется, против Юденича.
— Товарищи солдаты! Да, не удивляйтесь, вы все – солдаты Революции. И за вашими спинами – колыбель этой самой Революции, город Ленинград. Там эта Революция родилась, свергла сначала царя, потом богатеев и дала нам возможность быть хозяевами своей страны. И примером для других людей, как нужно жить. Потому эту Революцию уже который раз пытаются потопить в крови. Сначала казаки Крымова, потом немцы Вильгельма, потом белоэстонцы, англичане, белый генерал Юденич, атаман Балахович, финны и прочая сволочь, которой наша Революция – кость в горле. И здесь вот – то самое место, где Юденич два раза был бит! Отсюда его армия окончательно убежала за границу, где перемерла от тифа в лагерях, куда их сунули благодарные за труды зарубежные хозяева! Вот так кончаются все те, кто посягнет на нашу Революцию! Смерть немецким захватчикам! Да здравствует наша победа! Да здравствует дело Ленина-Сталина!