Мученик
Шрифт:
– Король отправил тебя на переговоры от его лица, – ответила Эвадина. – А это значит, что у тебя есть и условия. Давай я рискну высказать предположение об их содержании?
Лицо рыцаря потемнело, и прежнее сдержанное веселье сменилось напряжением, а потом дёрнулось от нарастающего, но привычного гнева. Я счёл, что это признаки человека, привычного к тому, что его бесит собственная дочь.
– Если хочешь, – пробормотал он.
– Моя рота подлежит расформированию, – сказала Эвадина. – Все мои последователи должны сложить оружие и вернуться по домам, за что им будет обещано помилование. Я должна поклясться в верности королю Томасу и уйти на покой в уединённое святилище, где проведу остаток своих дней в молчаливых молитвах, моля мучеников о прощении. – Она вежливо улыбнулась
После этих слов его гнев по большей части развеялся, а лицо смягчилось, и на нём осталась лишь гримаса сожаления. А ещё в том, как его глаза не мигали при взгляде на дочь, я видел, что он явно смотрит на самого своенравного отпрыска из всей своей благородной семьи. Любовь этого мужчины к своему ребёнку, может, и была горька на вкус, но никогда не меркла.
– Верно, – со вздохом сказал он ей, – и неверно. – Он помолчал, выпрямляя спину, а потом заговорил рублеными фразами человека, цитирующего заученное послание: – Король Томас желает поставить в известность, что печальные события в замке Амбрис были предприняты без его знания или согласия. Он не выпускал никаких указов против леди Эвадины Курлайн и не высказывал никакого осуждения её действиям. Однако он вызвал герцога Эльбина из Шейвинской Марки, дабы тот ответил за несанкционированные объявления от имени короля и за незаконное похищение Помазанной Леди, которую высоко ценят за отважный меч, сослуживший неоценимую службу делу его величества. Прочие высокопоставленные лица, замешанные в данном преступлении, также понесут королевское наказание. Король сердечно приглашает леди Эвадину в Куравель, где ей окажут все должные почести за её службу во Фьордгельде. Также его величество с нетерпением ожидает, что она искренне выразит свою преданность и горячо отвергнет любую государственную измену, как словом, так и делом.
На последних словах он взглянул на меня, и я подумал, точно ли утверждение, которое я бросил сэру Алтусу, выкрикнутое в горячке и суматохе поединка один на один, осталось незамеченным многочисленными зрителями. «Томас Алгатинет – бастард, у которого прав на трон не больше, чем у меня». Похоже, тайна восходящей Сильды, записанная в её завещании и доверенная мне, вылетела наружу. Мне стало интересно, как далеко она разлетелась, и сколько человек, услышав её, поверили этим словам, включая самого короля. С учётом того, что он по-прежнему сидел на троне, становилось ясно, что он либо не принял историю о своём незаконном рождении всерьёз, либо ему было плевать, что он сын не короля Матиса, а его прославленного защитника.
Я смотрел, как Эвадина молча переваривала слова отца, в мрачной задумчивости опустив лицо. Перед тем, как её захватили в Фаринсале, Эвадину переполняло рвение к предстоящему священному походу, распалённое видением избавления Серафилем во плоти. А божественное, по её мнению, исцеление стало лишь первым шагом к возврату народа этих земель к незапятнанной истине Ковенанта Мучеников, божественным подтверждением правильности задачи всей её жизни по предотвращению возрождения Малицитов и наступления Второго Бича. Но за недели в лесу после резни в замке Амбрис я увидел более вдумчивую Эвадину. Она нынче редко читала проповеди, несмотря на постоянный приток новобранцев под её знамёна, целыми днями прогуливалась по окраинам лагеря и лишь рассеянно отвечала благоговеющим людям, которые её приветствовали. То небольшое время, что я провёл в её присутствии, вселило в меня беспокойство из-за усталости на её лице, и из-за сомнений, от которых её взгляд блуждал, а голос звучал тихо.
Сэр Альтерик некоторое время смотрел на неё, а потом подошёл ближе, заставив меня напрячься. Свой меч я тоже оставил на попечение Уилхема, но, не доверяя запретам обычаев, спрятал в сапоге нож. Впрочем, в облике рыцаря, шагнувшего к дочери, не проявлялось никакой агрессии, он просто сжал её руку. Когда он заговорил, его голос звучал тихо, но в нём слышалась искренняя просьба:
– Эвадина, тебе предоставили путь к спасению. Прошу тебя, воспользуйся им.
Тогда она закрыла глаза, стиснула зубы и сжала губы. Я понял, что она очень долго не чувствовала
Я раздумывал, не высказать ли предостережение, пока просьба отца не растопила сердце Эвадины. В этом предложении многое стоило рассмотреть, о многом стоило поторговаться. Если Томас хотел вот так осудить герцога Эльбина и убитого сэра Алтуса, то это говорило о глубокой необходимости разрешения кризиса. Подобная нужда даёт определённые возможности, которые тут же пришли на ум мне, но не Эвадине. А ещё я очень тщательно слушал слова сэра Альтерика и в некоторых вежливых фразах нашёл немало смысла. Однако, предостережений не потребовалось, поскольку, когда Эвадина открыла глаза, в них блестела сердитая оживлённость, а не полная сомнений усталость последних недель.
– Скажи, отец, – проговорила она, – ты до сих пор считаешь меня лгуньей? Или как там это было? Поражённой безумием, обычным для её пола в период, когда расцветает женственность?
Лицо сэра Альтерика потемнело, он убрал руку и отступил, а она продолжала:
– Помнишь, как я впервые рассказала тебе о своих видениях? Как плакала и умоляла тебя сделать так, чтобы они прекратились?
Лицо рыцаря густо покраснело, в глазах мелькнул проблеск стыда.
– Я не утверждаю, что безупречен, в отцовстве или в чём угодно ещё. Но я и правда пытался тебе помочь.
– Да. – С её губ слетел невесёлый смех. – Всевозможные лекари так и норовили влить мне в горло грязные настои, от которых я блевала или кричала от боли. А потом явилась каэритская лицедейка, размахивала амулетами над моим телом и впихивала в меня вонючие снадобья, а я умоляла мучеников, чтобы они оберегли мою душу от её языческой чепухи. А когда ничто не сработало, пришёл извращенец-просящий, который хотел выбить из меня безумие кнутом. Вот уж кто наслаждался своей работой. И всё это причиняли тринадцатилетней девочке, виновной в одном преступлении: она сказала правду своему отцу.
Она замолчала, и её гнев стих так же быстро, как и начался. Отец с дочерью смотрели друг на друга, и, спустя один удар сердца, сэр Альтерик опустил глаза, а Эвадина – нет.
– Мастер Элвин, – сказала она, не глядя на меня. – Какой ответ на столь щедрое предложение короля вы считаете уместным?
Неожиданность столь прямо заданного вопроса могла отразиться на моём лице лишь тем, что в голове снова жарко запульсировала боль, от которой я вместо того, чтобы удивлённо нахмуриться, сильно наморщил лоб и чуть сгорбился.
– Милорд, не будет ли нескромностью с моей стороны, – начал я, потирая лоб, отчего пульсация никак не утихала, – если я позволю себе высказать несколько кратких предположений?
Сэр Альтерик по всей видимости принял растерянный вид за признак обычных полномочий, предоставленных мне Помазанной Леди, поскольку в ответ он нейтрально пробормотал, совсем без ожидаемого мной презрения:
– Позволяйте себе, что хотите, мастер Писарь.
– Король утверждает, что высоко ценит меч леди Эвадины, – сказал я. – А также ссылается на государственную измену, как словом, так и делом. Буду ли я неправ, предположив, что беды королевства не закончились на Поле Предателей?