Мученик

Райан Энтони

– Этот гад проломил мне череп? – поинтересовался я, когда его пальцы замерли.

– Да, – быстро и честно ответил он. – Но, похоже, заживает. – С этими словами он передал мне зелёную бутылочку с инструкциями, что нужно возвращаться к нему каждый день на осмотр головы. А ещё мне следовало немедленно его отыскать, если из носа или из ушей пойдёт кровь.

– Уроки, – сказала Эйн, передвигая ранец с плеча на колени. – У меня тут новые чернила и пергамент.

Я скривился и ещё раз отхлебнул из бутылочки, прежде чем вернуть пробку на место. Делрик предупреждал, что если не буду осторожен, то избыточное употребление сделает меня рабом этой штуки, хотя я и

так каждый день сопротивлялся желанию выпить столько, сколько язык сможет вытерпеть.

– Откуда? – спросил я, возвращая бутылочку на место под подушкой.

– Те люди из Амбрисайда принесли сегодня утром новые запасы. И привели новую партию новобранцев. Я всех пересчитала. – Она сунула руку в ранец и вытащила обрывок пергамента, исписанный аккуратными пометками с числами. – Вместе одна тысяча, одна сотня и восемьдесят два.

«Ещё не армия», подумал я. «Но через месяц другой – вполне». Эта мысль подняла неудобные вопросы касательно неизбежной реакции герцога Эльбина и, ещё важнее, короля Томаса на перспективу того, что такого огромное количество ярых последователей Воскресшей мученицы соберётся в Шейвинских лесах. На самом деле я удивлялся каждый день, когда разведчики не докладывали о вторжении каких-нибудь солдат Короны или герцога.

– Уроки, – повторила Эйн, настойчиво тыкая мне в плечо. Последующие дни, проведённые в обучении её грамоте и умению считать, показали, что она, пожалуй, слишком усердный ученик. Многие керлы считали чтение и письмо чем-то вроде магического искусства, известного лишь священникам или хорошо образованным аристократам. Поначалу Эйн не слишком от них отличалась, рассматривая буквы, которые я заставлял её копировать, хмуро, озадаченно и с подозрительностью. Однако это быстро сменилось радостным пониманием, как только она уловила основную мысль, что эти абстрактные каракули представляют собой составные части звуков, которые можно слить в слова. Её рука оставалась неловкой, а буквы – неровными, но читала она уже удивительно бегло, не тянула гласные и не спотыкалась, как это было у меня на первых уроках.

– Мы ещё не закончили первое откровение мученика Стеваноса, – напомнила она, доставая свиток из ранца. Обучая её, я взял на вооружение подход восходящей Сильды – цитировал главное священное писание Ковенанта и заставлял Эйн записывать, исправляя в процессе правописание и грамматику. – Мы захватили только кусочек, где он сопротивлялся похотливым искушениям малицитской блудницы Денишы.

Эйн развернула свиток, сияя от предвкушения, и я задумался о том, насколько причудливый клубок противоречий она собой представляет. Во многих отношениях она оставалась бесхитростным ребёнком, невинным и доверчивым, словно младенец, вынужденный искать путь в водоворотах той неразберихи, которая и составляет этот мир. Но ещё она была и серийной убийцей, которая не чувствовала вины за свои преступления. Её приверженность Эвадине – Помазанному Капитану и Воскресшей мученице – была как всегда яростной, и она демонстрировала рвение к таким шокирующим элементам знаний Ковенанта, которые я находил тревожными, особенно после моего сна.

– Пожалуй, сегодня попробуем кое-что другое, – сказал я, и потянулся к сапогам.

Мы вышли из щели между двумя древними каменными плитами, где я обустроил себе укрытие, и увидели, что небо над путаницей голых ветвей ясное, а солнце светит ярко. Хоть я того и не помню, мне удалось привести сюда нашу убегающую роту во время бредового состояния после спасения Эвадины под стенами замка

Амбрис. Впрочем, если для банды разбойников эти развалины из времён до Бича были идеальным укрытием, то растущая толпа последователей Эвадины в них уже не помещалась. В округе валили деревья, чтобы построить импровизированные лачуги для солдат роты и новых рекрутов, большинство из которых страдали этим утром от забот сержанта Суэйна и других клинков-просящих.

– Я сказал, стоять ровно! – рявкнул Суэйн на долговязого керла, тщетно пытаясь поставить его на нужное место в первом ряду нестройной когорты. – Ты что, не знаешь, что такое «ровно», говноголовая ссанина?

Судя по разинутому рту парняги и выпученным глазам я засомневался, что ему когда-либо рассказывали о концепции прямизны.

– Храните нас, мученики, – пробормотал Суэйн, выхватывая пику из рук дылды. – Вот это, – сказал он, повернув оружие вертикально, – ровно. И вот это. – Подняв пику, он крепко врезал древком по груди разини-керла, отчего тот ввалился в шеренгу позади к остальным, стоявшим по обе стороны. – Если в бою не сможешь стоять ровно, то не просто жопу отморозишь, – сказал ему Суэйн. – Подъём!

Я видел, что так же сурово обращались и с другими отрядами, стоявшими на редких в этой полосе глубокого леса полянках. Рекруты попадались разные, от прыщавых юнцов до ветеранов, или хотя бы тех, кто хоть раз маршировал с герцогскими войсками. Почти все они были керлами, а не горожанами, и всех переполняло глубокое, хоть и плохо выраженное желание следовать за Воскресшей мученицей. В последние дни пришли и несколько священников – по большей части юные послушники, ещё не ставшие просящими. Большинство из растущего числа керлов волновалось о реакции короля, а прибывающие дезертиры ортодоксальной веры наверняка скорее распалят, чем уменьшат неодобрение иерархов Ковенанта по отношению к той, кого они до сих пор отказывались считать Воскресшей мученицей.

Я провёл Эйн подальше от криков и проклятий солдат на тренировке, от развалин к неглубокому ручью. Его берега и заросшие мхом камни, торчавшие из воды, покрывал иней. Я подобрал свою накидку, уселся на валун возле изгиба ручья и подождал в тишине, пока Эйн снова не ткнула мне в руку.

– Что мы…?

– Погоди, – сказал я ей, глядя на середину ручья, где из воды поднимался большой камень. Вскоре появилась птица – прилетела, уселась на камень и стала клевать мох маленьким клювом в поисках клещей.

– Что ты видишь? – спросил я у Эйн.

– Птичку на камушке, – сказала она, озадаченно прищурившись.

– Что это за птица?

– Малиновка. – Эйн перестала щуриться, поскольку возобладала её многолетняя любовь к животным. – Красивая.

– Да. – Я кивнул на её рюкзак. – Запиши.

– Записать что?

– То, что видишь. Птицу, камень, ручей. Записывай всё. – Это был ещё один урок Сильды, хотя для его выполнения мне в основном приходилось полагаться на свою память, поскольку на Рудниках очень мало разнообразия в сценах, достойных описания.

Эйн послушно достала из ранца своё перо, чернила, пергамент и плоскую деревянную доску, которую она использовала в качестве письменного стола. Вид этой грубо выструганной штуки вызвал у меня острую боль по моему чудесному складному письменному столику, который я потерял в хаосе разграбления Ольверсаля аскарлийцами.

На лице Эйн появилось сомнение, и, вынимая пробку из чернильницы, она спросила:

– Зачем?

– Простое цитирование чужих слов не научит тебя, как писать по-настоящему, – сказал я. – Подлинные навыки приходят с пониманием.