Мученик

Райан Энтони

– Я бы поспорила, светящий, – хладнокровно ответила Эвадина, – что все не столько это знают, сколько в это верят. Отличие небольшое, но важное. Столетиями считалось, что Серафили не спускаются в земную юдоль, но только потому, что такого никогда не случалось прежде. А ещё, могу сказать, не боясь ошибиться: в писании Ковенанта нет ничего, доказывающего, что такое невозможно.

Лицо Дюрейля потемнело, но, прежде чем светящий снова заговорил, вмешался король:

– Миледи, а Серафиль говорил с вами? – спросил он тоном скорее искреннего любопытства, а не скрытого сомнения,

как у священников возле него.

– Говорила, ваше величество, – с тёплой улыбкой подтвердила Эвадина. – И какие же чудесные слова она сказала.

– Она? – встрял Дюрейл, и его густые брови неодобрительно изогнулись. – Серафили выше таких обыденностей, как пол.

– Это ещё одна тема, в которую принято верить, а не знать, – ответила Эвадина и снова многозначительно повернулась к королю. – Она говорила мне о любви, ваше величество. О любви божественного к смертному. О любви, которая заставила её восстановить меня и передать послание о той любви всем, кто послушает. Она говорила о том, как наше постоянное недовольство ранит Серафилей, как тьма, которой мы позволяем закрывать наши сердца, подвергает опасности весь мир. Поскольку, отдаваясь таким низменным чувствам, как ревность и обида, мы оказываем помощь Малицитам и всё сильнее приближаем Второй Бич, который уже опасно близок…

– А присутствовал ли там кто-нибудь ещё, дабы услышать эту божественную мудрость? – спросил Дюрейл. – Свидетель этого видения?

– Её слова были для меня одной. – Эвадина обернулась и указала на меня. – Однако вот этот набожный солдат присутствовал, когда восстанавливалось моё здоровье. Он может засвидетельствовать правду моего воскрешения.

– Неужели? – голос Дюрейля утратил ту небольшую сдержанность, которая чувствовалась, когда он обращался к Эвадине, и зазвучал жёстче, едва он хмуро уставился на меня. – И, как я понимаю, это тот самый писарь, о котором мы столь наслышаны?

По кивку Эвадины я шагнул вперёд и поклонился, кивнув светящему, но опустился на одно колено, повернувшись к королю.

– Элвин Писарь, ваше величество, ваше сиятельство. К вашим услугам.

– Встань, – бросил Дюрейл. – Мне нравится видеть лицо человека, которому я задаю вопрос. – Поднимаясь на ноги, я заметил призрак невесёлой улыбки на его губах. – Ты тот, кто сбежал из Рудников, – сказал он. – Разбойник и головорез, который некогда якшался с отъявленным бандитом Декином Скарлом. Не так ли?

– Истинная правда, ваше сиятельство, – ответил я. Не вызывало удивления, что этот совет отыщет любые сведения об Эвадине и её спутниках. Неприятно было оказаться под прицелом их внимания, но я никогда не лез за словом в карман перед враждебной публикой.

– Мои преступления многочисленны, – продолжал я. – Не стану отрицать ни одного. Как не стану отрицать, что почувствовал, как вера расцветает в моей душе, в тот день, когда Помазанная Леди пришла и заговорила в Каллинторе, ибо то был день моего спасения.

– Неужели? – лоб Дюрейля весело дёрнулся. – Так твоё спасение пришло не на Рудниках, где, как мне доложили надёжные источники, тебя обучала грамоте приговорённая убийца Сильда Дойселль.

– Восходящая Сильда не была убийцей. – Я умудрился не прокричать возражение, хотя пыл сильно окрасил мои слова. – Ваше сиятельство, – добавил я более уважительным тоном, и перевёл взгляд на короля. – Рассказ об её незаконном заключении долог, но я с радостью поделюсь им в полной мере, если вам будет угодно.

От моих слов лицо короля

приняло озадаченное выражение, но, видя, как его сестра возбуждённо поёрзала, я понял, что этот укол попал близко к цели. Принцесса Леанора кашлянула – едва слышный звук, но он громким эхом отразился от высокого, сводчатого потолка палаты. Мне показалось, что король Томас слышал его очень отчётливо.

– Возможно, ваше сиятельство, – сказал он, улыбнувшись Дюрейлю, – нам стоит обратиться к более неотложным вопросам.

Хмурое лицо Дюрейля скривилось от досады, и он, не отрывая от меня глаз, грубо спросил:

– Ты был свидетелем воскресения этой женщины?

– Да, ваше сиятельство.

– Расскажи, что ты видел. Расскажи нам всё, что ты видел.

Я позволил себе секундную паузу, вызывая на лице смесь почтения с загадочностью.

– Мы по очереди сидели с капитаном – леди Эвадиной – когда она лежала… при смерти, – сказал я. – Лекари из Фаринсаля и наш просящий Делрик сделали всё, что могли, и мы знали, что вскоре она отправится в путешествие через Порталы. Никто из нас не хотел, чтобы она оставалась одна, понимаете, в конце, хотя её разум казался потерянным для мира. Это случилось сразу после рассвета, когда я почти уступил сонливости. Заставив себя подняться, я посмотрел на лицо леди Эвадины и узрел, что оно… изменилось. – Я запнулся, глядя куда-то вдаль и качая головой в явном изумлении. – Боль, которая её разрушала, которая оставила от неё лишь тень, теперь исчезла, и я смотрел на совершенно здоровую и невредимую женщину. А потом она открыла глаза. Такие ясные, такие… живые. – Я издал смешок, в котором соединились огорчение и благоговение. – Стыдно сказать, я потерял тогда сознание, так был потрясён. Когда я пришёл в себя, Помазанная Леди стояла надо мной. – Я снова рассмеялся. – Помню, она спросила, не пьян ли я.

Король, услышав это, любезно усмехнулся, а все светящие продолжали молча смотреть с каменными лицами.

– Но ты, – сказал светящий Дюрейл, – не видел Серафилей своими глазами?

– Видел? Нет, светящий. Но я и впрямь… чувствовал их. Помню огромное внутреннее тепло, и моя душа, отягощённая ужасными картинами, которые я видел в Ольверсале, осветилась. Не могу ни передать этого, ни объяснить. Но я знаю, что той ночью нечто вошло в ту комнату, нечто за пределами моего скромного разумения. И только его безграничное сострадание я осознал в полной мере.

По справедливости, такая возмутительная ложь, а особенно в этом месте, должна была накликать мне типун на язык, или хотя бы заикание. Удивительно, но несмотря на высокий статус всех присутствующих, кроме меня и Уилхема, и несмотря на то, что я стоял в самом священном месте Ковенантского мира, эти враки с лёгкостью вылетали из моего рта. Я приписывал отсутствие колебаний тому, что лгал ради спасения своей шкуры столько, сколько себя помню, с того самого дня, когда сказал бордельмейстеру, что не я съел то яблоко, а его поросёнок. На горе моим ягодицам та ложь не сработала. Не сомневаюсь, что и ложь, которую я преподнёс королю и светящим в тот день, нисколько не убедила присутствующих в моей искренности. К счастью, и я и они понимали: то, во что они в этот миг верили, значило не больше собачьего дерьма. Значение имели только доказательства. Мне нечем было подтвердить правоту моих слов, кроме показаний Эвадины, но и у этих великих священников не нашлось бы никаких доказательств, что я вру им прямо в их недоверчивые лица.