Мой-мой
Шрифт:
– Давайте, не будем мешать Сергею, – предлагаю я, – и сядем за столик с девушкой.
Девушка ничего не имеет против. Мы садимся.
– Простите, хочу представить вам известного архитектора!
– Ой, а я – архитектурная журналистка. Анна Воронова, очень приятно!
– А, вот вы где! – неожиданно подскакивает к нам сзади Будилов.
–
Ну, что – видели мою картину? Понравилась, а?
– Супер! Твоя картина была всем картинам картина, а где же видеопоказ?
– Здесь, в соседней комнатке. Я уже видел Рэту.
Рэта разодета в пух и прах по случаю
– Я уже видел ее предыдущие фильмы. Они страшно депрессивные, – шепчет мне в ухо Будилов, – ты сам сейчас увидишь. Фильмы Рэты депрессивны, как и сама Рэта.
– И сколько это все удовольствие продлится?
– Она сказала мне, что самый короткий фильм – одна минута, а самый длинный – двадцать. Всех фильмов пять. Вот и считай. Минут сорок, думаю, будет.
Хорошо, что Хайдольф остался общаться с Анной Вороновой. Фильмы и вправду тяжелые. Их главные герои – мужчина-проститутка Вадим и сама Рэта. Вадим – мелкий, вертлявый, прыщавый нарком, которому Рэта платит за то, что он ее периодически поябывает.
В коридоре Театральной Академии на Моховой бегают и кучкуются студенты. Нам кто-то любезно указывает, куда идти. К сожалению, прекрасный учебный театр Академии до сих пор на ремонте, и спектакль состоится в одной из студий. Мы протискиваемся внутрь, но мест уже нет, студенты, друзья и родители студентов стоят, сидят и висят где только возможно.
– Место австрийскому профессору! – угрожающе шепчу я и, словно по мановению волшебной палочки, нам освобождают место на ящике-подиуме, предупредительно ужимаясь в стороны, какие-то люди.
Дипломная постановка "Трех сестер" – сплошная душная станиславщина. Русский театр интересен тем, что он остановился в своем развитии. Он законсервирован, как банка дачных грибов, забытых в чулане и уже давно несъедобных.
Но Каролина божественна. В длинном старинном платье, с заколотыми наверх светлыми волосами, она действительно похожа на чеховскую Машу. Она стоит, накинув на плечи большой русский платок и скрестив на груди руки. Она беседует о том, и о сем, она серьезна и рассудительна. И мне больше всего хочется – задрать ей юбку где-нибудь в темном углу сцены, и поступить с ней там не совсем по-чеховски.
Сладко мечтая, я расслабленно даю волю своим безудержным фантазиям, пока волна нахлынувших воспоминаний не уносит меня в прошлое на два года назад, когда у меня была Надин – скромная немецкая девушка, окончившая берлинскую Академию Искусств по классу театрального костюма.
Надин Мейстер проходила тогда практику в венском Академическом театре, и я навещал ее там, в завешанных зеркалами и лампами костюмерных мастерских и хранилищах, чтобы, переодевшись в очередного героя, делать с ней то, что не покажут на сцене. Я старался компенсировать, уравновесить исторически нарушенное равновесие театра, внося свои коррективы в застывшую мертвую классику.
На землю меня опускает фраза. Замечу к месту, что слово – это самая страшная сила, способная
"Черт побери!" – думаю я. – "Как же это ее угораздило так проколоться? И неужели нельзя было вообще обойти это место, как бы забыть, или просто выбросить фразу! Но сказать это чертово – "Тшорт побъери!" на дипломном спектакле – это же, черт побери, действительно непростительно".
Не в силах сдержать смех, я хихикаю, но народ сдержан. Почему немцы никогда, как бы они ни старались, не могут правильно выговорить "черт побери"? Тем более Каролина, которая, как я выяснил у нее во время возлияний в "Лагидзе", вообще родом из остзейских немцев и до восьми лет жила в Риге, пока ее семья не эмигрировала в Германию, поэтому-то она так хорошо и говорит по-русски. Странно и удивительно. Но когда же конец?
В перерыв мы оттягиваемся к Будилову, чтобы там оттянуться. С Каролиной и клоунессой договариваемся встретиться после спектакля. У Будилова Хайдольф достает из карманов деньги – несколько толстых внушительных пачек по 100, по 50 и по10 рублей.
– Толстой, теперь я буду бояться, что завтра меня арестуют в аэропорту. Ведь во время обмена они смотрели мой паспорт, и даже занесли данные, – говорит он.
– Может, их лучше вернуть? Представляете, если эту сумму вычтут с кассира? – замечает Будилов.
– Хайдольф, дай посмотреть квитанцию! Так, это компьютерная распечатка. Все верно. У них так заложено в компьютере, ошибка. Значит, это – не вина кассира. А чья это вина, они долго еще не разберутся, если вообще эту ошибку когда-нибудь заметят. Сегодня суббота, завтра – воскресенье и праздник. Причин для паники нет. Вероятность, что арестуют Хайдольфа или накажут кассира – равна нулю. А это означает, что все эти деньги можно смело пропить! Ура! – провозглашаю я, возвращая Хайдольфу квитанцию.
– Ура! – кричит Хайдольф, – берите все по бумажке из каждой пачки!
Он распечатывает пачку сторублевок и пускает ее по кругу, затем – пачку пятидесятирублевых, затем – пачки десяток. Затем он пускает пачки по второму кругу, а потом и по третьему.
– Ура! Ура! Да здравствует Хайдольф!
– Да здравствует Санкт-Петербург!
– Да здравствует этот вечер!
– Водки! Водки! Скорей!
– Хайдольф забыл дать денег моей черепахе…
Под эти нестройные возгласы в коммунальную квартиру Будилова врывается ощущение грядущего праздника – Светлого Воскресения Христова.
Глава 42. ПАСХА. ЛЕДЯНОЙ ДОЖДЬ. ТРОЕРУЧИЦА. ВОСКРЕШЕНИЕ.
Я не могу сказать, как высчитывают Пасхалии. Я этого точно не знаю. Знаю только, что, придерживаясь различных календарей – Григорианского и Юлианского, Восточная и Западная Церковь празднуют в этом году Пасху в один и тот же день, а именно 15 апреля.
Все остальные праздники, как правило, отстают друг от друга на тринадцать дней, отмечаясь у западных христиан раньше, а у восточных – позже. Пасхи же непредсказуемы. Что здесь происходит на самом деле, сказать сложно, но происходит здесь какая-то чертовщина.