Мой-мой
Шрифт:
– Это на самом деле самый обычный собор – Kathedrale.
– Отлично, Толстой! Мне так нравится, как это звучит – Kathedrale
Optima Puschkin. Просто классно! Хорошо, что там есть слово Пушкин, его у нас знают!
– А вместо Библии мы положим твой Фольксбух! Пусть Преподобный его тоже благословит!
– Гениально, Толстой! Давай выпьем за капеллу!
Мы пьем. Я думаю о том, что Преподобный на все это запросто подпишется. Ведь он полный беспредельщик, тем более что с Хайдольфом Преподобный неплохо знаком по Вене и относится к нему с почтением.
– А
– Я думаю, он сейчас служит, – Пасха! Кстати, давай посмотрим, что там творится, время уже к двенадцати!
А на улице грянул дождь. Настоящий проливной, ледяной дождь. Мы выглядываем вдоль по Пестеля на ярко освещенный, словно парящий в воздухе Спасо-Преображенский собор, вокруг которого уже начался Крестный Ход, но идти нам туда не хочется, потому что нам не хочется мокнуть.
– Мы подождем, пока кончится дождь, – говорю я Хайдольфу, – служба все равно будет продолжаться сегодня до утра, и мы что-нибудь, да и увидим. Тем более, люди к тому времени рассосутся – пойдут после Крестного Хода домой сушиться.
Вернувшись в кафе, я хочу заняться Каролиной, но мне мешает уже изрядно выпившая Кристина, которая лезет ко мне целоваться.
– Знаешь, я сегодня решил, что не буду больше заниматься любовью с курящими женщинами, – говорю я, уклоняясь от ее прокуренных поцелуев.
– Почему?
– Потому, что мне противно с ними целоваться.
– А если это очень хорошая женщина и она очень тебя хочет?
– Тогда она должна бросить курить.
– А если она не бросит курить?
– Тогда я найду женщину, которая не курит.
– Таких мало.
– Мне безразлично, я люблю женщин, которые за собой следят и нормально пахнут, а не воняют каким-то дерьмом. В сексе для меня важно чувствовать запах партнерши, без этого я не могу. Если запах плохой, тогда я даже отказываюсь от секса.
– Это ты-то способен отказаться от секса? – возмущенно говорит
Кристина.
– Да, способен, а что?
– С каких это пор? Я всегда курила, и ты никогда не отказывался.
– Я буду отказываться с сегодняшнего дня. До этого я тоже отказывался, но не всегда. Кстати, для тебя я делал исключение, хотел дать тебе шанс, но бесполезно. Теперь, все – мы остаемся только друзьями. Тебя это устраивает?
– Толстой, дождь уже прекратился! Пойдем в церковь! Я хочу, чтобы все остались здесь пить дальше, а мы бы пошли только с тобой вдвоем, – прерывает наш спор Хайдольф.
Мы выходим с ним из кафе "Визави" и видим визави Спасо-Преображенский собор. Влажный воздух и влажный ветер освежают наши разгоряченные водкой лица, сдувая с них суету и освобождая место для благодати.
– Толстой, я первый раз в русской церкви! Как красиво. И хор.
Остановившись при входе, и осеняя себя крестным знамением, я успеваю заметить, что народу действительно осталось немного. Прямо перед нами служебная маета, какой-то священник издает возгласы, ему отвечает хор. Сладкий запах свечей и ладана. Воздух
– Кто это? Скажи мне название.
– Это Матушка Россия – MЭtterchen Russland. Это тебе!
– А зачем ей третья рука? Я такой никогда не видел.
– Это, чтобы тебе помогать.
– Толстой, ты даришь мне трехрукую деву Марию?
– Да, на удачу. Чтобы тебя не арестовали в аэропорту.
– Давай вместе поставим свечу. Вот эту.
Хайдольф выбирает самую красивую, но не самую дорогую свечу, потому что большие и дорогие сделаны почему-то не из желтого церковного воска, а из белого парафина, и представляют собой не что иное, как обычные хозяйственные свечи.
– Толстой, будем держать ее вместе, вот так.
Мы держимся за одну свечу, подносим ее к пламени, зажигаем и ставим перед расположенной в правом приделе иконой Богородицы. Наша свеча горит. Пятится к выходу Хайдольф. Пячусь и я. Мы пятимся, чтобы вернуться в привычный нам мир водки и женщин, из которого мы, так сказать, не туда попали, и вот теперь по-рачьи обратно, по знакомой уже проторенной минут пять назад дороге.
В кафе "Визави" произошли изменения. Появился друг Каролины с другом, будущее дарование, состоящийся позже гений. Наверное, она его вызвала по пейджеру. Но он остается недолго, направляясь на дискотеку на Кирочную в "Спартак".
Сергей занимается Евой, Ольга Сорокина с сожителем Михаэлем переходит с водки на пиво, представляю, как завтра ей будет плохо, но ей не в первой, она знает, как лучше. Будилов ушел домой, а Кристина что-то рассказывает Каролине и клоунессе Элизе. Они слушают ее с серьезными озадаченными лицами, не перебивая.
Мне интересно, о чем может рассказать Кристина, поэтому я навостряю уши и придвигаюсь ближе.
– Вы даже не можете себе представить, что такое секс с Толстым, пока не попробуете сами. Вы обязательно должны попробовать! Секс с Толстым – это не обычный секс. Это не просто секс, это – особый опыт от которого нельзя отказываться. Так вам никогда ни с кем не было и не будет.
Я напиваюсь. Я чувствую, что я пьян. Движения мои становятся медленными и неуклюжими. Потянувшись за куском колбасы, я опрокидываю рюмку водки. Все вокруг немного качается и трудно концентрировать мысли, которые разбегаются в стороны. Вот одна из них побежала за Каролиной с Элизой, которые уходят в "Спартак", потому что их там ждут. Другая устремляется по ошибке за танцовщицей Ольгой Сорокиной с ее немцем, но, опомнившись, вовремя возвращается. Третья бежит с Сергеем провожать Еву, ей хочется проследить, что между ними будет. Наши ряды жидеют, и вот мы остаемся втроем. Это конец праздника. Это время расплаты. Последний глоток водки, последняя икринка икры.