Мой-мой

Яременко-Толстой Владимир

Я благодарно целую ее в лоб и говорю Хайдольфу:

– Поздравляю, тебя собираются пригласить преподавать в Академию

Художеств! Вот телефон, я должен им перезвонить и дать твой ответ.

– Я согласен, – говорит Хайдольф. – Давай сядем в кафе, и отзвонимся с моего мобильного телефона. Ты знаешь здесь что-нибудь по близости?

– По пути к Мраморному дворцу есть что-то на Миллионной.

На Миллионной мы забиваемся в тесное полуподвальное кафе "Трюм", и я звоню Наташе Штремер.

– Замечательно, – обрадовано трещит она в трубку, – вы не могли бы перезвонить

сейчас Борису Ивановичу Кахну, он – проректор по научной работе. Запишите его телефон. Звоните, он в курсе.

Я перезваниваю Кахну и подтверждаю готовность Хайдольфа. Принципиальная договоренность достигнута. Мы уславливаемся созвониться позже, чтобы согласовать детали и сроки. Выпив и перекусив, приходим в Мраморный дворец. Я нахожу коменданта и требую планы, козыряя страшным именем Горбуна. Нам услужливо показывают выставочные пространства, в настоящий момент пустующие, и даже находят планы, на которые я, честно говоря, даже не рассчитывал.

Глава 40. САД ТУАЛЕТОВ. ЭКСПРЕСС-ЖИВОПИСЬ. ГЮНТЕР ГЕЙГЕР.

Памятник Александру Третьему залеплен хлопьями мокрого снега. Кристина фотографирует его и нас. Затем мы идем к Троицкому мосту, чтобы посмотреть на Неву. Лед тронулся. Грязные желтые льдины беспорядочно несутся в Финский залив, сталкиваясь и дробясь. Рядом – ажурная ограда летнего сада, с дощатыми домиками, укрывающими на зимний период статуи. Все эти домики разнобокие и неуклюжие, с дверцами под навесными замками, как две капли воды похожи на дачные туалеты. В вихре густого снега это зрелище являет собой потрясающую по своей силе сюрреалистическую картину.

– Что это? – озадаченно спрашивает меня Хайдольф.

– Это Клогатен, – серьезно отвечаю я.

– Толстой, ты меня разыгрываешь. Это действительно похоже на сад туалетов, но я знаю, что этого просто не может быть в центре такого роскошного европейского города!

– Послушай, Хайдольф, но это действительно Туалетный сад! Он открыт только летом. Поэтому его иногда еще называют Летним садом. На входе в него обычно сидит привратник, у которого за небольшую плату можно получить ключ от той или иной кабинки и там спокойно уединиться. Этот сад построил Петр Первый, и внутри него свою летнюю резиденцию, потому что он сам любил ходить думать. Да и вообще, многие русские философы и поэты создавали и создают здесь свои лучшие произведения. Пушкин, например. Считается, что в этих туалетах их посещают Музы, которые по легенде там, в этих домах, живут. Да ну тебя, если не веришь мне – спроси у Будилова!

– Хорошо, как будет по-русски слово – Музы?

– Так и будет, это же интернациональное слово, так же как и музей, который от него же происходит.

– Будилов, – говорит Хайдольф ничего не подозревающему Будилову, уныло плетущемуся сзади, указывая на будки-сарайчики внутри сада, – Музы? Правда?

– Ja-ja, Музы, Музы! – радостно откликается Будилов, красноречиво показывая знаками, что Музы там внутри ящиков.

– Кристина! – кричит Хайдольф, идущей впереди Кристине, – сфотографируй Клогартен! – и уже обращаясь ко мне. – Да, Толстой, Санкт-Петербург – это поистине изумительный город, который не перестает меня удивлять!

Вдоль

Фонтанки мы, не спеша, добредаем до Будилова. Его двор проходной и к его дому можно попасть как с Моховой, так и с Фонтанки. Будилов достает из холодильника банку кислой капусты, которую он сам квасил, и бутылку водки "Флагман". Нужно отпраздновать достижения и успехи сегодняшнего дня.

– Спроси у Будилова, что это за странный портрет в дальней комнате, – обращается ко мне Кристина.

– Сейчас, подожди, Кристина, мы вернемся через пять минут!

Я беру Будилова, и мы с ним выходим в коридор.

– Давай подарим Кристине портрет! – говорю я ему.

– Мне неудобно, – отвечает Будилов.

– Хорошо, – говорю я. – Тогда дай мне краску, и я его размалюю, тогда это будет наша совместная работа. А я отдам тебе половину его себестоимости – 50 рублей, а если хочешь, то и все 100!

Мы идем в дальнюю комнатку, и Будилов дает мне краски и кисти. Но что рисовать? Не долго думая, беспорядочно рисую поверху лица летающих туда-сюда маленьких будиловских ос. Получается полный отлет. От этих ос, написанных поверх женского лица на матиссовском фоне, портрет приобретает нечто.

Я хватаю его, и мы возвращаемся к остальным.

– Кристина, это тебе подарок!

– Как здорово! Это же просто классно! Спасибо тебе, Будилов! Мне так нравятся твои осы! Я повешу их у себя в Вене! Но я не могу взять это просто так, я тебе должна что-нибудь заплатить, пусть это будет чисто символически.

Кристина лезет в бумажник и достает три купюры по 500 рублей.

– Извини, я знаю, что этого мало, но у меня с собой просто не так много денег.

Будилов смущается, а я делаю ему знак взять деньги и не выдавать тайны. Есть вещи, которые не всем обязательно знать. Людям надо говорить то, что они хотят услышать и во что они могут поверить. Правда – это величина относительная.

По телефону, который я дал Каролине, зазывая ее к себе в гости, мне звонит ее подруга Элиза. Сегодня суббота 14 апреля, последний день пребывания Хайдольфа, он улетает завтра, и у нас много планов. Кроме всего прочего, сегодня Пасха и надо гулять, но Хайдольф опечален еще со вчерашнего дня. Ему хочется устроить большой праздник-отвальную и всех пригласить, но у него осталось немного денег – всего 1000 шиллингов, а это 1700 рублей. На это не нагуляешься и не разгонишься. Как же быть? Можно, конечно, и у Будилова дома пить, и тогда этих денег и за глаза и за уши хватит, еще останется, но опечален Хайдольф, опечален. Он опечален, словно Христос, когда тому нужно было пятью хлебами и пятью рыбами накормить пять тысяч народу.

– Рука дающего, да не оскудеет! – говорю я ему. – Если не хватит, я, в крайнем случае, добавлю! Не унывай!

– Нет, – упорствует он, – ни у кого не хочу занимать – это мой праздник!

А дела у нас на сегодня такие – в четыре открытие выставки питерских художников из коллекции Благодатова, в пять – показ видеофильмов финки Рэты. Хайдольф хочет посмотреть Пушкинскую, так как читал о ней в книге Гюнтера Гейгера "Улица Марата". Правда, то была другая Пушкинская, до переделки.