Мой-мой

Яременко-Толстой Владимир

Ольга приходит вечером и сразу начинает предъявлять мне претензии:

– Из-за тебя я опоздала сегодня на работу!

– Какая наглость! Надо же! По-моему, у тебя начинается старческий маразм! Это был не я, а кто-то другой, ведь мы с тобой сегодня не спали. Это – во-первых! Во-вторых, с девяти до десяти, а это как раз то время, когда ты идешь на работу, у меня была Гульнара, которая делала мне массаж с медом. Вчера я попал под ледяной дождь, и думал, что умру, или, по меньшей мере, получу воспаление легких. Поэтому она делала мне массаж с медом вчера и сегодня.

– А кто рассказал мне по телефону об Игоре Колбаскине, который

лезет женщинам под юбки и показывает в метро хуй? Ты ведь знаешь эту плотную пульсирующую толпу у входа на станцию метро "Василеостровская"? Я была секси одета, потому что к нам приехали из Нью-Йорка из центрального офиса, и у меня началась истерика, когда я подумала, что в этой пульсирующей толпе может оказаться Игорь Колбаскин. Я вынуждена была оставить попытки войти в метро, и поехала на троллейбусе, что занимает в три раза больше времени.

– Но Игорь Колбаскин мог оказаться и в троллейбусе!

– Ой, хорошо, что я об этом не подумала, иначе мне пришлось бы вообще идти пешком!

– Не переживай, я покажу тебе Игоря Колбаскина, чтобы ты могла узнавать его на расстоянии и вовремя предпринимать необходимые меры предосторожности.

– А в каком районе он живет?

– Прости, но он как раз живет на Васильевском острове, на

Четырнадцатой Линии, поэтому станция метро "Василеостровская" и троллейбус, на котором ты ехала, собственно и есть его вотчина.

– Теперь мне придется ездить на такси. А ты будешь мне это оплачивать!

– Перестань кричать, а то у тебя снова начнется истерика.

Кажется, я знаю, чем заткнуть тебе рот. На вот, смотри, какой красный и, поверь мне, побольше, чем у Игоря Колбаскина.

– Если ты еще раз скажешь при мне это имя, я тебя укушу!

– Хорошо, но лучше – за ногу, или за руку.

– Я тебя укушу здесь!

– Ой, не надо! А-а, прекрати!

Я человек очень совестливый и обязательный. Мне трудно обидеть человека, особенно женщину. А я знаю, что Пия на меня обиделась. Обычно она шлет мне уйму мессиджей, а тут вдруг – полный молчок, ни вчера вечером, ни сегодня утром – ничего. Пропала. Надо срочно исправлять ситуацию. Завтра она уже едет в Лапландию, а возвращается только в воскресенье. Нехорошо, если обида затянется так надолго.

Поэтому я набираю ей текст, спрашиваю – как дела? Жду час, никакого ответа. Тогда набираю следующий. Получаю ответ – "I am not an artist, I have really to work hardly". Все ясно, она, как я и предполагал, действительно затаила обиду. "Maybe I should wash my working class hero this afternoon?" – пишу я ей, при этом тонко намекая на песню Джона Леннона "Working Class Hero" в альбоме "Imagine", и в ответ получаю быстрый ответ – "Yes at 16.15".

И вот я набираю ванну и кидаю в нее морской соли. Я думаю горькую думу-былину о нелегкой судьбе финской женщины-дипломата, у которой в квартире нет ванны. В квартире Министерства Иностранных Дел Финляндии в комплексе домов на набережной Робеспьера в Санкт-Петербурге, с видом на стену казармы и на тюрьму Кресты. Где же ей бедной мыться, ну, неужели, под душем? Или ходить к соседям? Или к мужчинам финским? Но, разве нужна ей ванна, можно ведь и без ванны, можно ведь только под душем, теплым, горячим, холодным, но без любви нельзя. Ох, ведь нельзя без секса маленькой женщине финской с жаркой и сочной пиздой! Как же ей быть, что делать? Ехать в свою

Лаппенранту к душным мужчинам финским? Или, быть может, ванну Владимир предложит ей? Хуй у Владимира толстый, пышет он пылом и жаром, бьет он копытом острым, рвется пуститься вскачь. Хочет он женщину финскую, толстую, жирную, свинскую, хочет ее он ебать. Хочет ли женщина финская – толстая, жирная, свинская с жаркой и сочной пиздой, чтобы Владимир водой ее с солью морскою и с мылом, с жаром, со страстью и с пылом, чтобы ее он купал, чтобы ее он ебал? Как же ведь ей не хотеть-то, разве она не за этим после работы тяжелой едет в замызганном лифте на самый последний этаж? Дверь ей откроет Владимир, в ванну ее он опустит, спермы в нее он напустит, а, покупавши, отпустит с Богом домой к себе. Ей завтра в Финяндию ехать, в край "Калевалы" и предков, лесов и болот и камней. А бедный Владимир будет здесь горькую думать думу, сам в ванне купаться будет и вспоминать о ней.

Когда-нибудь я напишу новый героический эпос и большую-большую былину о нашей любви. Но – позже, когда все будет уже позади. Когда кто-то кого-то опустит, и лопнувшие отношения уже невозможно будет поправить, а обиды простить. "Володя, ты разве не понимаешь, что такое любовь?" – сказала мне как-то раз Маша, одноклассница моей бывшей супруги и дочь питерского художника Валерия Лукки. "В конце концов, всегда кто-то кого-то опускает" – сказала она, опустив тогда венского издателя Андреаса Венингера – моего приятеля, в нее безумно влюбленного.

– Когда станет тепло, можно будет загорать на балконе, – говорю я.

Мы стоим на балконе и смотрим на улицу Чайковского. Все тает. Зима отступила. Теперь уже, кажется, окончательно. Пол моего балкона представляет собой полный ужас. Находясь на последнем этаже открытым со всех сторон ветрам и водам, он разрушен и выветрен до самого своего железобетонного основания. С ним нужно что-то делать, чтобы в комнату не носилась грязь. Может быть, его забетонировать или выложить плиткой?

– А почему бы тебе, не сделать на балконе мозаику? Такого, знаешь, итальянского типа? Можно яркую. Было бы интересно, – говорит Пия.

– Точно! Я попрошу художника Будилова, чтобы он выложил здесь своих ос!

– Отдай мне это! – говорит Пия, показывая рукой на амулет-крючок.

Она забыла его в прошлый раз, и теперь я его ношу на груди.

– Это мне подарил мой друг из Новой Зеландии, когда мы еще были с ним вместе. Его сделали маури – тамошние аборигены. Я не хочу, чтобы ты его носил. Он – мой!

– Не отдам! У меня такое ощущение, что я не должен его отдавать.

Вчера, проходя возле Невы, я хотел бросить его в воду, а потом передумал. Но сейчас мне кажется, что зря. Нужно было бросить. Я не пойму, в чем здесь дело, но я не могу его тебе отдать!

– Отдай, пожалуйста!

– Нет, не отдам!

– Отдай!

– Нет!

– Отдай!

Глава 44. СЕРЫЕ БУДНИ. В БАНЕ НА ЧАЙКОВСКОГО. СКИФ.

Кто любит яркие праздники, должен любить и серые будни, когда можно заняться чем-то обыденным и не делать ничего значительного. В серые будни можно просто гулять по городу, заглядывая во дворы и в подворотни, в лица людей, или всего лишь смотреть под ноги. Можно ни с кем не встречаться, можно не пить и даже не есть. В серые будни можно одеваться в серое и неновое, можно не мыться, не срезать ногти, не чистить зубы.