Московский вектор
Шрифт:
– Ты уверен, что операцию проводит ЦРУ? – спросил Брандт, с трудом усмиряя гнев.
– Уверен, – ответил Ланге. – Как только от вас поступил сигнал тревоги, я подключил к расследованию людей из местного правительства.
– И?
– Изабелла Штан, государственный обвинитель из Министерства юстиции, существует в действительности, – сказал Ланге. – Только сейчас она в декретном отпуске, вернется на работу не ранее чем в следующем месяце. И потом, никакого дела на Кесслера никто не заводил.
– Выходит, американцы вынудили
– Да, – подтвердил Ланге. – Теперь они попытаются выяснить, куда Кесслер позвонил.
Брандт остановился посреди кабинета. «Если американцы найдут Ренке, узнают и о лаборатории, где создается ГИДРА, – пришла на ум страшная мысль. – Тогда и мне будет несдобровать».
– Это возможно?
– Не знаю, – медленно сказал Ланге. – Разгадыванием головоломки займутся ЦРУ и АНБ. Специалисты и техника у них отменные.
Брандт нехотя кивнул, соглашаясь с подчиненным. Американские агенты выдающимися способностями не отличались, но электронщикам и спецоборудованию США в мире не было равных.
– Тогда уничтожьте эту команду ЦРУ, пока не поздно. – Глаза Брандта сделались холодными, как лед.
– Мы понятия не имеем, где их искать, – честно признался Ланге. – По-видимому, они следят за домом из машины либо из соседнего здания. Бесцельно болтаться по Грюневальду в надежде, что мы случайно на них наткнемся – об этом не может быть и речи. Надо собрать сведения об операциях ЦРУ в Берлине, и скоро эти сведения будут у нас в руках.
Брандт кивнул – Ланге опять был прав.
– Хорошо, – сдержанно ответил он. – А я немедленно свяжусь с Малковичем. У шефа есть спецагент в Кельне, который может здорово нам пригодиться.
Глава 30
Московскую кольцевую автодорогу опоясывают ряды невзрачных серых многоэтажек – безликие пристанища, построенные коммунистами-бюрократами для простолюдинов, которые некогда устремлялись в советскую столицу в поисках работы. Система, породившая дома-уроды, погибла почти двадцать лет назад, но их и теперь заселяли сотни тысяч беднейших москвичей.
Джон Смит и Фиона Девин осторожно поднимались по лестнице одного из зданий. Темный подъезд освещали тусклым мерцающим сиянием голые лампочки. От выщербленных потрескавшихся ступеней невыносимо воняло, ржавые перила в некоторых местах были страшно изогнуты.
Пахло отвратительно: дешевым дезинфицирующим порошком, от которого начинали слезиться глаза, вареной капустой; из темных углов, где скапливались пакеты с мусором, тянуло мочой и грязными подгузниками. Все кругом красноречиво говорило о судьбах немыслимого количества людей, вынужденных жить друг с другом бок о бок и не имеющих достаточного количества горячей воды, чтобы поддерживать в доме чистоту.
Крошечная однокомнатная квартирка, в которую направлялись американцы, ютилась на четвертом этаже, за старой, потертой дверью.
Взглянув на тихую, замкнутую женщину, которая открыла дверь, Джон сначала подумал, что это не мать, а бабушка ребенка, – настолько плохо она выглядела. Седые волосы, худое, морщинистое лицо, исполненные печали заплаканные глаза. Даже теперь, по прошествии двух месяцев, убитая горем женщина, потерявшая единственное в жизни богатство – родного ребенка, – носила траур.
– Здравствуйте, – пробормотала она, в удивлении глядя на двух иностранцев в добротной одежде. – Чем могу помочь?..
– Примите наши искренние соболезнования, госпожа Воронова, – мягко произнес Смит. – Извините, что причиняем вам беспокойство, но это крайне важно. – Он показал фальшивое удостоверение личности, выданное ООН. – Меня зовут Странд, доктор Калле Странд. Я работаю при Всемирной организации здравоохранения. А это мисс Линдквист, моя личная помощница.
– Не понимаю, – растерянно пробормотала Воронова. – Что привело вас к нам?
– Мы исследуем заболевание, от которого умер ваш сын, – спокойным тоном объяснила Фиона. – Пытаемся понять, что именно случилось с Михаилом – чтобы спасти жизни других людей.
Потухшие глаза женщины на миг вспыхнули.
– А! Теперь понимаю. Пожалуйста, проходите! – Она отступила в сторону, приглашая посетителей в дом.
На дворе стояло ясное зимнее утро, но в комнатке, куда хозяйка провела американцев, царил мрак, разбавленный тусклым светом единственного светильника. Окна были завешаны плотными шторами, в дальнем углу теснились раковина и электроплита, остальное пространство занимали обветшалый диван, пара расшатанных деревянных стульев и низкий столик.
– Прошу, садитесь. – Воронова указала на диван. – Я позову Юрия, мужа. – У нее покраснели щеки. – Он пытается уснуть. Вы уж простите его… Места себе не находит с тех пор, как наш сын…
Не в состоянии закончить фразу, она резко развернулась и выбежала в прихожую, устремляясь в комнату – других в квартире не было.
Фиона слегка подтолкнула Смита локтем, кивая на фотографию на столе – изображение смеющегося мальчика. Снимок окаймляла черная лента, по обе стороны от него горели две маленькие свечки.
Смит кивнул. Теребить раны в сердцах несчастных людей, даже для достижения высокой цели, было жутко неловко. Однако крайне необходимо. Фред Клейн сообщил им вчера, что в разведывательных органах Запада один за другим гибнут специалисты по России, а в странах, с ней соседствующих, – наиболее толковые политики и военачальники.
В комнату в сопровождении супруга вернулась мать мертвого мальчика. Подобно жене, Юрий Воронов походил больше на тень, нежели на живого человека. Глаза у него запали, руки постоянно тряслись. От одежды, болтающейся на тощей сутулой фигуре, пахло потом и алкоголем.