Мэр моего сердца
Шрифт:
— Значит, «Минерва». Жена того Кречетова.
— Бывшая жена, — я продемонстрировала ему правую руку без обручального кольца. — У нас теперь высокие платонические отношения.
— Не сомневался в вас обоих! С Антоном мы несколько раз пересекались на конференциях. Очень толковый человек, интеллигентный. Блестящий профессионал. А я вот тружусь заместителем у Геннадия Петровича.
— Не буду вам мешать, — как будто очнувшись, Богатырёв кивнул нам обоим, развернулся и направился в ту сторону, где располагался его кабинет.
Во второй раз за полтора часа он удивлял меня своей тактичностью:
— Заместителем?
Про него много говорили когда-то. В частности, что карьеру в Москве он променял на Старолесск, потому что его жена не хотела уезжать отсюда.
Максим Вячеславович хмыкнул с пониманием, провожая Богатырёва взглядом.
— Если он кажется тебе тюфяком, то напрасно. Геннадий хорошо знает своё дело. К тому же, умеет добывать для центра инвестиции, а это для нас в последние годы главное. Знаешь про Стаса?
На этот раз чуть слышно фыркнула я:
— Не могу привыкнуть к этой мысли. Кстати, почему он вам не поможет? Вы ведь находитесь в городском ведении? Или дела настолько плохи?
— Всего понемногу, Викуша, всего понемногу, — коснувшись моего плеча, он, вопреки ожиданиям, повёл меня к выходу, а не пригласил в кабинет на чай.
Однако шли мы медленно, и Максим Вячеславович успевал рассказывать:
— Гриша Степанов ходил к нему, когда Стас стал мэром. Кто знает, возможно, что-то бы из этого и вышло…
— Наш Гриша?
Судьбой одноклассников я никогда не интересовалась, но Гришка точно не был дружен с Павловым. Если он пошёл просить денег для центра, значит ситуация была весьма плачевной.
— Да-да, наш Гришка, — Захаров странно опустил глаза, потер переносицу. — Он здесь работал. Старшим научным сотрудником. Пришёл из музея вслед за мной, когда перевезли фонды.
В том, что Степанов свяжет свою жизнь с музейным делом, я ещё в юности не сомневалась, но всё же что-то в сказанном было неправильно, резало слух.
— Тогда почему не получилось? Неужели старые обиды?
Максим Вячеславович остановился, чтобы видеть моё лицо.
— Гриша погиб, Вика. Поскользнулся на ступеньках в собственном подъезде. Зима, гололёд, лестница старая… — махнув рукой, он всё же не выдержал, перевёл взгляд в сторону. — Через неделю после того разговора. Все переключились на похороны, Стас тогда только осваивался. Как-то всё забылось.
Понимая, о чем он говорит, я всё равно почти не слушала. Пол поплыл под ногами, а вместо пейзажа, висящего на стене, виделось лицо Гриши Степанова, — заострённое, сосредоточенное. Искорки любопытства за стёклами очков.
— Странно. Мы виделись с Юлькой, она ничего не сказала. Ни про вас, ни про него.
Максим Вячеславович кивнул коротко, с пониманием:
— Да, Юленька наш главный хранитель. Наверное, решила, что это не будет тебе интересно. Кто помнит бывших учителей и одноклассников.
Он не жаловался, не упрекал, просто констатировал факт, а я старалась дышать ровно.
— И… Где он?
— На Монастырском. В старой части, с родственниками, — наконец снова посмотрев на меня, он вытащил из кармана
Глава 13
Приглашение, от которого не отказываются
Когда я вышла из Выставочного центра, блеклое осеннее солнце скрылось за облаками, а на асфальт упали причудливые тени.
Ветер с утра усилился, и сиротливо растущая на газоне туя качнулась под его порывом.
Само это слово, пришедшее на ум, навело на вполне определённые ассоциации, и я зачем-то бросила взгляд по сторонам, хотя и понимала умом, что никакого Димки тут нет и быть не может.
Мысли о случайно встреченном одиноком мальчишке не мучили меня ночи напролёт. Я не смотрела в потолок, беспокоясь о том, как он там без меня, — как минимум потому что точно знала: он справится. Дима явно был из той породы людей, кто справляется всегда, даже нищим и в полном одиночестве.
И всё же я не отказалась бы в этом убедиться.
Украденный у Натальи кинжал лежал в моей сумке, — оставить настолько ценную, да ещё и ворованную вещь в гостинице я сочла неоправданным риском, — планов на сегодня у меня больше не было. А значит, ничто не мешало мне не спеша пройти по аллее вверх, направляясь к домам, между которыми располагался рынок.
Наведаться туда, быть может, и правда стоило, потому что помимо старушек с пирожками и соленьями на этот импровизированный базар нередко приходили старьевщики. Во времена моей юности у них без труда можно было купить практически любые предметы, бывшие в обиходе в пятидесятых-шестидесятых годах. К одному из дней рождения Гурама я нашла там для него настоящий серебряный портсигар, которым он с тех пор гордился, и заплатила за него сущие копейки.
Вещица в моей сумке серебряным портсигаром, разумеется, не была.
Человечество уже знало истории об обнаружении на пыльных чердаках полотен Матисса и да Винчи, но в то, что таким ножом дедушка Натальи резал хлеб, мне всё равно не верилось.
Оставшись в одиночестве накануне вечером, я сверилась со всеми доступными мне в Старолесске источниками и укрепилась в своих предварительных выводах: окажись кинжал на приличном аукционе, речь пошла бы о сотнях тысяч долларов.
Ему нечего было делать в земле на окраине поросшего мхом провинциального городка. Даже предположив, что кто-то из родственников Натальи когда-то украл его при удачной возможности, а сама она в самом деле оказалась настолько дремучей, что даже не предположила в валявшемся в сарае предмете какой бы то ни было ценности…
Для этого вдобавок к дремучести ей нужно было бы быть ещё и слепой.
И все же кинжал мы нашли на алтаре.
Именно эта нехитрая ассоциация пришла мне в голову, когда я увидела кошачий череп, а полчаса общения с поисковой системой её подтвердили.
В то время, когда я ещё жила здесь, в сравнительно небольшом Старолесске были минимум три всем известные тётки с одинаково прохиндейскими лицами, именовавшие себя «бабушками». Весь город знал, где они живут и «принимают», и многие не гнушались бегать к ним, чтобы погадать, снять или навести порчу или вернуть ушедшего мужа.