Мехман
Шрифт:
– Кстати, - резко прервал свой рассказ Мехман, - вы получили мое постановление об освобождении Саламатова из-под стражи?
– Да, днем ваш посыльный принес. Завтра с утра думал его освободить.
– Завтра? А почему не сегодня?
– Дорогой товарищ Атамогланов, - и Джабиров доверительно взял Мехмана под руку.
– Я звонил вам, но не застал. Мне хотелось вас предупредить...
– О чем?
– насторожился Мехман.
– Об аресте Саламатова принял постановление райисполком. Сам Кямилов был у них в колхозе, разобрался в этом деле, потом вернулся, продиктовал постановление на двух страницах и
– Знаю, - нетерпеливо перебил Мехман.
– Ну и что же?..
– У товарища Кямилова очень крутой характер. И конфликт с ним...
– И вы испугались, что Кямилов...
– Товарищ прокурор!..
– кровь прилила к лицу Джабирова.
– Меня упрекать в трусости! Я не о себе беспокоился... Вы новый человек в районе. А Кямилов...
– Ни Кямилову, ни кому другому законов нарушать не дано, - перебил Мехман Джабирова, - а насчет конфликтов, так двух, только двух конфликтов должны мы с вами бояться, товарищ Джабиров, - с советским законом и с собственной совестью!.. Саламатов должен быть освобожден немедленно!
Они подошли к калитке, ведшей во двор, где высилось небольшое одноэтажное строение с узкими окнами, заделанными металлическими решетками.
– Вот наш дом предварительного заключения, заметил Джабиров.
– Что, ремонтировать собираетесь?
– спросил Мехман, заметив у стены груду кирпича и бочку с цементным раствором.
– Пробоину в стене заделываю, - ответил Джабиров, указывая на белевшее на стене пятно.
– Пробоину?
– удивился Мехман.
– Да. Сидит здесь у нас один кулацкий сынок. Зверь, а не человек, и по обличью зверь, весь шерстью, как мохом, оброс. Много с ним пришлось повозиться, пока мы его поймала Следствие по его делу до вашего приезда было закончено, суда ждет. Знает, что его песенка спета, и вот, разобрал стену, пытался бежать. Не убежит! Стену я собственноручно заделал, вспомнил нашу старую семейную профессию. Отец у меня ведь каменщиком был. И я до двадцатого года у него в подручных ходил, пока на работу в милицию не перешел.
– Вы так давно работаете - в органах?
– Да, с двадцатого, с рядового милиционера начинал. Всяких врагов успел наглядеться, но такого, как этот Аскерханов... Впрочем, вы его сейчас сами увидите, товарищ прокурор.
Они поднялись по ступенькам, вышли в узенький коридор, и надзиратель открыл перед ними дверь в общую камеру.
С нар вскочил юркий подросток и тут же спрятался за спину какого-то человека в синем галифе и сером кургузом пиджачке, с глубоко посаженными бегающими глазками и хрящеватым носом, под которым топорщились черные усики. Стоявший в углу седобородый старик не сдвинулся с места и только низко опустил голову, молчаливо приветствуя вошедших.
– Это наш районный прокурор, - счел необходимым пояснить арестованным Джабиров.
– Товарищ прокурор, - слезливо загнусавил человек в галифе.
– За что меня сюда...
– Повремените, гражданин, - сухо перебил его Мехман.
– Я еще с вами буду иметь не одну беседу...
Это был снабженец, систематически расхищавший учительские пайки. Разобравшись, по поручению секретаря райкома Вахидова, в этом деле, Мехман счел необходимым в ходе следствия взять этого субъекта под стражу.
Отстранив его жестом в сторону, Мехман подошел к седобородому старику и протянул
– Здравствуйте, товарищ Саламатов! И с вами у меня еще предстоит разговор, но не здесь, а у вас на месте, в колхозе. Думаю, что вы и в будущем спуску расхитителям колхозного добра не дадите.
– Не дам, товарищ прокурор. Черное белым не назову. Даже вот это, - он обвел рукой камеру, - меня не заставит...
– Ну, с этим покончено, - сказал Мехман.
– Вы свободны. Можете собираться домой.
– Уже, сейчас?
– спросил старик, не трогаясь с места, и из глаз его, суровых и спокойных, выкатились вдруг крупные слезы и побежали по морщинистым щекам вниз, к бороде.
Мехман перевел взгляд на Джабирова, а тот обратился к старику:
– Собирай свой узелок и иди. Доброго тебе пути. Агалар, - крикнул он своему помощнику, стоявшему с надзирателем в коридоре у дверей камеры. Сейчас товарищ Саламатов выйдет вместе с тобой. Дашь ему расписаться на постановлении об освобождении.
Мехман дружески кивнул старику, и они с Джабировым вышли. Надзиратель, повинуясь жесту Джабирова, открыл перед ними дверь следующей камеры.
– Здравствуйте, - произнес входя, Мехман.
В ответ послышалось: "Ну?". Человек, странно заросший волосами, - они торчали у него из ушей, подле глаз, оставляя открытыми только нос и узкую полоску лба, - лениво, нехотя приподнялся с нары и тут же опустился обратно.,
– Аскерханов, - кратко представил его Джабиров.
– Ты хорошо запомнил мое имя, сын каменщика, ощерился в язвительной усмешке волосатый.
– А стены класть тебе больше к лицу, начальник. Потрудился... Пришел посмотреть, не разбираю ли я снова стену! Успокойся, второй раз не побегу. Надоело! Из презрения и ненависти ко всем вам не убегу... Я свое сделал. Будете помнить Аскерханова...
– За что сидите, на что жалуетесь?
– кратко спросил Мехман.
– А ты кто?
– Прокурор.
– Я тебе заявлений и жалоб не писал. Я свое дело сделал, а ты делай свое...
– Какое же "дело" сделали вы, Аскерханов?
Волосатый снова скривил свое лицо в злобной усмешке:
– Любопытствуешь? Ну что же, послушай, прокурор! Это было осенью прошлого года, черной осенней ночью... Я превратил ее в день - так ярко горели десять тысяч снопов... Я стоял вон там, на тропинке у Черной скалы, он махнул рукой куда-то в сторону, и глаза его засверкали, как угли, - и смотрел, как горит хлеб, как съедают его красные и зеленые языки огня. И я радовался, веселился и кричал во тьму: "Смотри, мой отец, какой курбан, какую жертву принес тебе сын! Спи спокойно на небе!" А сам в ту же ночь впервые спокойно заснул здесь на земле...
– Радовался, смеялся!
– выкрикнул вне себя Мехман.
– Сжег хлеб, который выращивали в поте лица своего сотни людей, сжег урожай, которого ждали женщины, старики, дети... и заснул спокойно...
– А они, - волосатый ткнул кулаком в сторону Джабирова, - они ведь тоже спали спокойно, когда у нас, детей Аскерханова, отняли землю, богатство, имущество, доставшиеся нам от предков. Но я не плакал, не клянчил милости... Я ждал и считал дни. Вот окончилась жатва, и люди вязали на полях снопы, на моих собственных полях! Я ждал. Вот свезли снопы, уложили в скирды, заметали сено в стога. И тогда я решил - время!