Мехман

Рагимов Сулейман

– Пускай ваше сердце будет совершенно спокойно, отозвался Муртузов. Можете положиться на меня. Я не пожалею ничего для председателя. Мы тоже не маленькие, можем понять, что к чему. И потом, как бы не длинна была подпруга, все равно, чтобы затянуть, ее нужно продернуть через петлю.

– Нельзя полагаться, как говорят, на милость аллаха и ждать, пока подпруга сама пройдет через петлю, - недовольно покачал головой Кямилов. Мало ли что! А если подпруга все же не пролезет через петлю?

Муртузов неустанно наушничал Кямилову, стараясь сохранить его доверие, в то же время стремился сойтись поближе с Мехманом.
– "Мехману буду передавать про Кямилова, Кямилову - про Мехмана, и оба будут у меня в руках", - так решил про себя

Муртузов. Но все же был очень осторожен, опасаясь проницательности Мехмана.

Муртузов крепко держался за Кямилова. Хоть председатель райисполкома ругал его и обвинял во всех смертных грехах, хоть он и отобрал у него лошадь, Муртузов знал, что он всегда может рассчитывать на Кямилова, тот не даст в обиду "своего человека". Как паук искусно ткет паутину, так и Муртузов опутывал Кямилова своей лестью.

Он не упускал случая напомнить Кямилову про давность их дружбы, клялся, что не забудет всех его благодеяний. "Каждым куском хлеба я обязан вам", твердил он Кямилову, хотя за глаза нередко бормотал: "Чтобы вы сдохли оба! Артист отдыхает после спектакля, а я должен представлять всегда. Артист повторяет чужие слова. А я должен придумывать свои". Муртузов яростно листал дела, бумага шуршала под его нетерпеливыми пальцами, он вскакивал, ударял ладонью по столу и тоскливо смотрел из окна на улицу. "Я нахожусь между двух огней, - думал он.
– Я погибну, если не буду дипломатом. Да, только тонкая дипломатия может спасти меня.
– Он рассуждал: - На кого я могу опереться в моем положении? Надо лавировать. Оттолкнет от себя один, прижмусь к другому... Вторая сторона оттолкнет, буду искать защиты у первой... На божьем свете все имеет лицо и изнанку: или черная ночь, или яркое утро..."

Муртуз Муртузов давно уже придумал для себя эту "формулу жизни" и неукоснительно ее придерживался. Но никогда еще он не наталкивался на такие трудности, как сейчас. "Не могу же я собственную голову ни с того ни с сего бросить в воду, чтобы ее унесло потоком. Я хочу жить..." В голубоватом стекле окна Муртузов видел свое отражение - его морщинистые щеки сжимались, как меха гармошки. "Нет, голова мне нужна. Ибо мир держится не на бычьей башке, как некоторые думают, а на мудрой человеческой голове! Слава аллаху, у меня на плечах не тыква".

И Муртузов, напрягая свою сообразительность, старался служить обеим сторонам. К обстоятельствам он приспосабливался очень ловко, маску менял легко, мгновенно преображался.

– Я настолько старше вас, что имею право в глаза говорить то, что думаю. Мне хочется служить вам, как маленькие, простые люди служат мудрецам...
– Муртузов делал вид, что не замечает недоумения, которое вызывала в Мехмане эта грубая лесть.
– Мудрость ведь зависит не от возраста. Я всегда восхищался, слушая вас. А я на своем веку уже перевидел много прокуроров. Мне уже яснее ясного: рано или поздно мы будем как одна семья... Меня беспокоит одно: как бы вас не забрали в центр. Человек с такими способностями недолго задержится в районе. Я вас очень прошу, если будете переезжать, не забудьте вашего седого брата. Вчера я вашей матери сказал: "Хатун, вы должны осчастливить своим посещением мою скромную лачугу, увидеть, как живет ваш бедный сын..." - Вид у Муртузова был жалкий, угодливый.
– А Хатун мне ответила: "Это зависит от Мехмана, как он скажет!". Смотрю я на нее и будто свою родную мать вижу. И к Зулейхе-ханум я обратился с этой просьбой, она тоже обещала, мол, как-нибудь выберемся...

Муртузов как будто не замечал, что Мехман исподлобья, гневно смотрит на него: "Прилип, как летом овод к коню".
– Вы знаете, товарищ прокурор, завел снова Муртузов, вытягивая шею.
– Корни - нашей родословной уходят в деревню... А деревня - вот эта черная земля - это изобилие, благодать. Правда, мой покойный отец был горожанином, он был кожевником, но все дяди крестьяне. И потому, издавна еще,

мы одной ногой стоим в городе, а другой в деревне - Поэтому у жены моей и сейчас имеются куры, цыплята, корова, два козленка, Если бы не жена моя, мы бы давно подохли в этом городке, где у каждого свое хозяйство. Моя Явар тоже собирается зайти к вам, говорит, я должна пойти, повидать свою сестру, то есть вашу мать. Ей-богу, мы дома только о вашей семье и говорим.

– Дружба должна скрепляться только честной совместной работой, ответил Мехман, не переставая писать.
– А мы совсем недавно начали работать вместе. Вы меня еще не знаете...

– Дружба скрепляется только совместной работой, - быстро записал в свой блокнот Муртузов.
– Это очень верно, это очень правильно - Но не надо забывать, что сколько будет существовать земной шар, столько будет держаться и личная дружба, - добавил он - Для чего, спрашивается, жить на свете, если ты не можешь завоевать хотя бы кусочек человеческого сердца! В чем сущность, в чем смысл нашего мира, нашей жизни, если не в вере, преданности и любви. Когда Муртузов улыбался, резкие морщины на его лице смягчались, но зато показывались острые желтые зубы.
– Особенно в наше время, в такое золотое время, когда социализм побеждает, когда мы на основе сплошной коллективизации уничтожаем кулачество как класс, когда мы разбиваем в пух и прах наших врагов!.. Честное слово, иногда остановишься перед зеркалом, внимательно посмотришь на себя и невольно спросишь: достоин ли ты своей эпохи?
– Ведь ты бедняк из бедняков, ты должен с ног до головы быть олицетворением настоящей преданности!.. Не делать никаких ошибок в работе...

Муртузов очень хотел, чтобы Мехман считал его прямым, искренним человеком. Еще несколько раз повторил он это слово "преданность", чтобы оно получше запало в память молодому прокурору.

Но Мехман даже не поднял головы от бумаг.

Как бы намекая на свою тактичность, верность "сердечным друзьям", Муртузов вышел. В своем кабинете он долго сидел, задумавшись, и, наконец, решившись на что-то, пошел домой.

Дома он поманил пальцем жену Явер и негромко объяснил ей, что завтра с утра она должна пойти к жене прокурора и приготовить там вкусный плов с шафраном и со всеми приправами. Полная Явер даже глаза закрыла от удивления.

– Угощать человека в его собственном доме? Где это видно, Муртуз? Это неслыханное дело! Пусть лучше придут к нам. Как это так? Войти в чужой дом, засучить рукава и начать готовить плов?

Муртузоз сказал строго:

– Делай то, что тебе велят. Не рассуждай. Придешь-скажешь: в нашей местности обычай такой, так мы понимаем дружбу и доверие...

– При чем здесь доверие, Муртуз?

– Раскинь мозгами, чучело ты толстое. Ты думаешь, так это просто пригласить начальство к себе на обед?

– Я понимаю, что не просто.

– Тогда слушайся, - Муртузов оглянулся по сторонам, схватил Явер за руку и повел ее в угол комнаты, боясь, чтобы соседи через стенку не услыхали их разговора.
– В клуб ты ходишь часто, а ничему не научилась. Даже не умеешь поговорить с людьми... Для чего же ты теряешь время в клубе, если ни черта не смыслишь в этих разговорах о "совести, идее, верности"?
– Муртузов увидел грозный блеск в глазах у жены и поспешил переме нитьтон: - Моя милая, хорошая Явер.
– Он схватил обеими руками жену за руки и потряс: - Понятно или нет?

– Поняла, Муртуз, но...

– Никаких "но". Никаких рассуждений. Вызубри то, что я тебе велел, как урок, не то срежешься на экзамене.

– Ей-богу, моя голова не вместит все это, Муртуз...

– Голова должна быть умнее туловища, иначе туловищу плохо придется, если голова не будет о нем думать.

– Я просто поражена, не знаю даже, что сказать об этом плове с шафраном, - никак не могла успокоиться Явер.
– Может быть, мне просто приготовить, отнести., пускай что хотят, то и делают, а?.. А то в чужом доме приготовлять плов!