Мефодий Буслаев. Первый эйдос
Шрифт:
«Надо мне придумать себе абсолютные тезисы. Просто так.
Тезис первый: «Никому никого не жалко». Вывод: «Глупо жалеть себя - надо действовать».
Тезис второй: «Делать что-либо ради благодарности глупо. Добром надо жить и дышать, даже не осознавая, что то, что ты совершаешь, - добро. Только такое деятельное добро настоящее. Все остальное - суррогат напоказ».
Тезис третий: «Ничего абсолютного нет. Всякие неприятности имеют жесткие временные пределы. Глупо измерять время в месяцах и годах. Даже недели - это слишком круто. Надо в днях. Так проще терпеть.
Написав про двести дней, Ирка спохватилась, что не может выкинуть Мефа из головы гораздо дольше, и стерла последнее предложение.
«Нет, лучше не в днях… Надо считать в минутах. Нудная лекция - сто минут. Обидел кого-то - через две тысчонки минут тебя простят. Любовь вдребезги - еще десять тысяч минут страданий. Ну пятнадцать от силы… Можно даже таблицу составить. Чуть какое переживание - сразу подбежал к таблице и справился, сколько терпеть осталось.
Все же интересно, почему я не могу забыть Буслаева. Нелогично. Может, это не любовь, а уязвленное самолюбие? Досада? Недоумение, как это меня, такую хорошую и чудесную, такую… ну меня, меня!.. могли не оценить?
Интересно, почему я не могу полюбить Багрова, хотя он романтичнее Мефа втрое и заботливее раз в семь? Видимо, новая любовь не приходит просто так. К ее приходу надо морально приготовиться. Чуток убраться в душе, замести мусор в углы. А так глупо ожидать, что ты шлепаешь, скажем, на тренировку, а тут - бум! бац!– человек всей твоей жизни. Да ты его и не узнаешь, потому что, во-первых, он смотрит в сторону и думает про футбольный матч, а, во-вторых, лицо у него закрыто старым матрацем, который он тащит выбрасывать на помойку.
И вообще надо выкинуть из головы все эти мысли. Я валькирия-одиночка, а раз так, то любовь не для меня. Если рвать, то рвать совсем. Полумер не бывает. Не бывает полунадлома или полуболи».
Ирка встала, закрыла ноутбук и положила его на подоконник. Голова болела уже не так сильно. Молодые свежие силы постепенно приходили на смену той энергии, что вылакал жадный Фролок.
Глава 9
ФЛЕЙТЫ ЗЛАТОКРЫЛЫХ
Идеал: человек, который всю жизнь вечером живет радостным ожиданием завтрашнего дня, а утром каждого следующего дня встает с твердым осознанием того, что этот день наступил.
«Книга Света»В тот день на Чимоданова снизошло вдохновение. Оно отыскало его в объятиях Морфея, бесцеремонно отряхнуло от крошек сна и вручило кусок одноцветного скульптурного пластилина. Петруччо сел и послушно принялся лепить человечков.
Примерно через полчаса к нему без стука вошел Меф и, не сказав даже «доброе утро!», направился к зеркалу. У самого Мефа в комнате зеркала не было.
– Решил собой полюбоваться? Тебя что, Вихрова покусала?– поинтересовался Петруччо.
Он сидел на полу и старательно дышал на вылепленного человечка, оживляя его.
– Нет. Мне кажется, у меня лицо меняется, - сказал Меф.
Чимоданов был единственный,
– Прыщи?– радостно спросил Чимоданов.
– Нет. Само выражение лица. Высокомерное. Резкое. Глаза запали.
– А-а-а. Я-то думал: нашего полку прибыло, - разочарованно протянул Чимоданов и вдруг ляпнул такое, глубину чего сам не осмыслил: - А про выражение чего ты удивляешься? Печать Каина. Бог шельму метит, - заявил он и снова принялся пыхтеть на пластилин.
Меф содрогнулся. Он слышал об этом и прежде и даже замечал, что у большинства их клиентов неприятные лица, но никогда не пытался систематизировать.
– Не оживляется никак! А, это же комиссионерский пластилин! Не надо было у мрака заказывать. Можно было и в худсалоне купить… - бубнил в эту минуту Чимоданов.
Обнаружив, что Меф продолжает жадно слушать, он сказал:
– В общем, как пьяниц беспроигрышно видно, так и всяких прочих. У всякого порока свое клеймо. Просто у одних лицо дольше сопротивляется, у других меньше.
И Чимоданов снова засопел на пластилин. Сегодня Петруччо был в кожаной жилетке без рукавов. Жилетка шла Чимоданову гораздо больше пестрых свитеров. В ней он смахивал на цыгана. Руки у него тоже были цыганьи - тощие, без видимой мускулатуры, но жилистые и цепкие. Правый бицепс обвивала татуировка - ленточный китайский дракон.
– Да что ж это такое! Не хочешь оживать, собака такая!– ворчал Чимоданов.
Кусок пластилина, от которого Петруччо настойчиво требовал жизни, внезапно сам собой смялся, принял новую форму, выскользнул из рук Чимоданова, и на столе заплясал маленький глумливый комиссионерчик.
– Папаша! Папаша, эйдос дай!– пищал он, протягивая к Петруччо ручки.
Чимоданов кивнул, взял со стола словарь и с размаху опустил его на голову комиссионерчику. Под книгой что-то хлюпнуло.
– А те, что недвижимостью занимаются, эти как умные обезьянки. Взгляд у них такой - чик! рентген!– а потом снова сладенький!– продолжая прерванный разговор, сказал Чимоданов.
Меф невольно представил себе быстрое, умное, сладкое лицо… - А ты наблюдательный!– сказал он.
Петруччо не стал прикидываться польщенным. Мания величия имеет кучу минусов и лишь один большой плюс. Тех, кто ею страдает, невозможно удивить.
– Я же и из глины много леплю, не только из этой дряни. У меня это профессиональное…
– Ты с детства лепишь? Давно начал?– спросил Меф.
Когда он познакомился с Чимодановым, тот уже достиг в лепке высокого уровня. Получается, начал раньше.
– Угу. Я был задумчивый ребенок. Правда, задумчивость моя была слабоумного характера. Прихлопнуть кому-нибудь пальцы дверью, связать веревкой, кинуть камнем. А потом мне как-то купили белую глину, не какой-нибудь там вонючий пластилин, ну я и подсел… - Петруччо ностальгически шмыгнул носом.