Мечников
Шрифт:
Обратный путь в Ясную Поляну Толстой проделал верхом на коне. Он сразу вскочил на него и поскакал галопом, перепрыгивая через рвы.
Когда, возвратившись в Ясную Поляну, Мечников и Толстой поднимались в рабочий кабинет, Лев Николаевич, пристально посмотрев на Илью Ильича, неожиданно спросил:
— Скажите мне, зачем вы, в сущности, приехали сюда?
Несколько смутившись, Илья Ильич ответил:
— Мне хотелось ближе познакомиться с вашими возражениями против науки, а также высказать вам свое глубокое уважение к вашей художественной деятельности, которую я ставлю несравненно
Вскоре Толстой пошел отдыхать, а Софья Андреевна читала Мечниковым еще не изданный рассказ «После бала» и первую часть «Отца Сергия».
После отдыха беседа Мечникова со Львом Николаевичем продолжалась. Илья Ильич с грустью заметил, что в науке легче разрушать, чем создавать что-либо ценное, новое.
На это Лев Николаевич после некоторого раздумья ответил:
— Это во всем так, а особенно в философии.
По обыкновению увлекаясь, Илья Ильич рассказывал о великих подвигах Пастера и Ру. Толстой внимательно слушал энтузиаста науки, но видно было, что все это интересует его так же мало, как Мечникова — религиозные проблемы. Илья Ильич заговорил о музыке. Он знал, что Лев Николаевич любит музыку.
В общей беседе участвовал пианист, ныне народный артист СССР профессор А. Гольденвейзер, часто бывавший у Толстого.
«Перед вечером Гольденвейзер сел за рояль, — вспоминает Ольга Николаевна Мечникова, — и в весенних сумерках раздались чудные звуки Шопена.
Лев Николаевич сидел в кресле и слушал, все более и более проникаясь лирической прелестью этой музыки. Глаза его застилали слезы. Под конец он закрыл лицо рукой и замер в этой позе. Илья Ильич был также растроган».
— Когда я слушаю Шопена, — сказал Толстой после того, как Гольденвейзер кончил играть, — не знаю, что со мной делается, в самую душу мою проникает он. Шопен и Моцарт всего сильнее действуют на меня. Какая лирика и какая чистота!
За вечерним чаем разговорились о старости, и Илья Ильич изложил свою теорию дисгармоний человеческой природы.
Сколько трагедий возникает из-за противоречий между чувствами и физической дряхлостью! Вторая часть «Фауста» гениально изображает эту трагедию.
Толстого очень заинтересовала необычная трактовка «Фауста» Мечниковым.
— А мне всегда казалось это слабым произведением, — сказал он. — Я видел в нем старческое ослабление. Вот и я теперь пишу свою вторую часть «Фауста»…
Прощаясь, Мечников сказал Льву Николаевичу:
— Это один из лучших дней нашей жизни. Хотя я не говорил с женой, но знаю, что и для нее это так.
— Я ждал, что свидание будет приятно, — ответил Толстой, — но не думал, что настолько. Постараюсь прожить сто лет, чтобы вам доставить удовольствие, — смеясь, добавил он.
Наступила ночь. Мечниковы усаживались в экипаж, чтобы ехать на станцию. Провожая гостей, Лев Николаевич сказал:
— Не прощайте, а до свидания!
Лошади тронулись, и уже издалека донесся голос Толстого:
— До свидания, до свидания!
Однако в идейной области никакого сближения между двумя великими людьми не произошло. Толстой однажды шутя так сказал о Мечникове:
— Он милый, простой человек, но как бывает у людей слабость —
С своей стороны, и Мечников как-то в разговоре выразил свое отношение к философии Толстого:
— Ну какой же Толстой философ! Как художнику ему нет равного. А философ… Нет, какой же он философ!
С такой оценкой Толстого как философа соглашался и старший брат ученого Иван Ильич Мечников. Он долгое время жил в Туле и был близко знаком с семьей Толстых. Всем известен чудесный рассказ Льва Николаевича Толстого «Смерть Ивана Ильича» — этот рассказ был написан на знакомых писателю мучительных обстоятельствах смерти Ивана Ильича Мечникова.
Задолго до того как стать героем рассказа Толстого, в беседе со своим младшим братом Иван Ильич Мечников дал не лишенную меткости образную характеристику писателю. Чтобы пояснить свою мысль о том, каким в его представлении был Лев Николаевич Толстой, Иван Ильич сделал такое сравнение:
— Вот ты, — говорил Иван Ильич Илье Ильичу, — профессор зоологии и отлично знаешь все ученое, касающееся лесной дичи. Ты знаешь, например, что написано о вальдшнепе на разных языках, как устроены его внутренности и тому подобное. Но я, идя на охоту, я возьму не тебя, чтобы найти вальдшнепа в лесу, а собаку, которая, ничего не зная о нем, разыщет мне его гораздо лучше, чем ты, одним чутьем. Таков и Толстой. Чутье его относительно нутра человеческой души необыкновенно. Он отгадывает его с изумительной верностью. Там же, где нужно решить задачу при помощи ума и логики, Толстой очень часто не выдерживает критики.
Проявляя в течение десятков лет огромное внимание к величайшему русскому художнику, Мечников позже писал в своих воспоминаниях о Льве Николаевиче Толстом:
«Толстым я интересовался с давних пор не только как гениальным писателем, но и как человеком, старавшимся разрешить самые общие вопросы, волнующие человечество. Его проповедь против науки меня особенно волновала, так как я боялся, чтобы она не оказала дурного влияния на молодежь. Я даже в начале девяностых годов написал статью „Закон жизни“, в которой старался разобрать и по возможности опровергнуть нападки Толстого на науку. Мои поиски какой-либо системы у Толстого, то есть последовательного развития его взглядов, не привели к положительному результату».
Следует сказать о философских взглядах самого Мечникова.
Против чертовщины и мракобесия
Мечников неоднократно в печати и в публичных выступлениях громил идеализм и мистицизм разных толков и видов. Боевой, воинственный характер материалистического мировоззрения Мечникова особенно ярко проявлялся в такого рода выступлениях против идеализма. В отличие от многих своих собратьев по науке, Мечников никогда не только не увлекался модным идеалистическим поветрием, которое в конце XIX — начале XX века овладело умами ряда ученых, но, наоборот, страстно боролся против этих увлечений, отдавая себе ясный отчет в их реакционном, антинаучном характере.