Мечников
Шрифт:
Доктор Манухин такое обещание дал. Он понял, что Мечников думал больше о своем учении, чем о собственном существовании.
Манухин не знал, что друзья скрывали от Ильи Ильича истинное состояние его здоровья. Пришлось доктору Манухину исправлять свой промах. Улучив момент, он как-то подошел к Мечникову и попытался уверить его в происшедшей ошибке.
— Во всем виновата трубка, которая была засорена, когда я выслушивал вас, Илья Ильич.
Был назначен консилиум, и общими усилиями врачей Мечникова успокоили.
Прошло несколько месяцев. Манухин покидал институт Пастера и возвращался в Россию. Перед отъездом к нему подошел Мечников и напомнил
— А вы помните, — сказал Илья Ильич, — что обещали мне весной? Так не забудьте же!..
В заботе о своей теории продления жизни он просил Манухина опубликовать данные о раннем склерозе, его сосудов.
Летом 1913 года Мечниковы поселились в Сен-Леже, очаровательном местечке на опушке леса Рамбулье. Друзья настаивали на необходимости полного отдыха, но Илья Ильич возражал, говоря, что работа для него не труд, а удовольствие. Помирились на том, что Мечников взял с собой все необходимое для «небольшой» работы.
Осенью Илья Ильич вернулся в Париж окрепший, как показалось близким, в бодром настроении, готовый продолжать свою деятельность. Но 19 октября у него начался сильнейший сердечный припадок. Ему не хватало воздуха, он задыхался. Как только наступило некоторое улучшение, Мечников попросил журнал и записал в нем:
«Во все время припадка сознание не обнаруживало ни малейшего ущерба, и, что меня особенно радует, я не испытывал страха смерти, хотя ждал ее с минуты на минуту. Я не только рассудком понимал, что лучше умереть теперь, когда еще умственные силы меня не покинули и когда я уже, очевидно, сделал все, на что был способен, но и чувства мои спокойно мирились с предстоящей катастрофой…
Если может казаться, что смерть в 68 лет и 5 месяцев преждевременна, то нельзя забывать того, что я начал жить очень рано (уже 18 лет я напечатал первую научную работу), что всю жизнь очень волновался, прямо кипел. Полемика по поводу фагоцитов могла убить или совершенно ослабить меня еще гораздо раньше. Бывали минуты (помню, например, нападки Любарша в 1889 году и Пфейфера в 1894 году), когда я готов был расстаться с жизнью. К тому же рациональной (с моей точки зрения) гигиене я стал следовать только после 53 лет, когда у меня были уже признаки артериосклероза…
В общем меня радует сознание, что я прожил не бессмысленно, и меня утешает мысль, что я считаю все свое мировоззрение правильным. Собираясь умереть, я не имею и тени надежды на будущую жизнь, на „потусторонний мир“, и я спокойно предвижу полное „небытие“… Пусть же те, которые воображают, что, по моим правилам, я должен был бы прожить 100 лет и более, „простят“ мне преждевременную смерть ввиду указанных выше обстоятельств (раннее начало очень кипучей деятельности, очень беспокойный, нервный темперамент и то, что я начал вести правильную жизнь лишь очень поздно). И. М.».
Чувствуя, что жить осталось немного и что смерть может нагрянуть неожиданно, Илья Ильич решил написать также свое последнее слово самому любимому человеку — Ольге Николаевне.
«…Я пишу эти строки, моя дорогая, тебе одной… говорю тебе прямо все, о чем думаю и чего мне хотелось бы, помышляя о конце.
Мое первое и самое сильное желание… чтобы ты не приходила в отчаяние после моей смерти и не делала бы решительно ничего, что могло бы подвергнуть твою жизнь и здоровье опасности…
То обстоятельство, что я всю жизнь мог много работать, в сильной степени зависело от тебя. Это содействовало тому, что я 33 года, проведенные с тобой, был очень счастлив. Говорю это, разумеется,
Я, разумеется, не считаю себя свободным от больших недостатков. Но в общем у меня все же остается сознание, что я не недобросовестно провел свою уже длинную и нередко сложную жизненную колею. Поэтому состояние души моей вообще спокойное, и я сознаю, что сколь возможно провел счастливо свою жизнь».
До поры до времени это письмо в запечатанном конверте должно было лежать в личных бумагах Мечникова.
«Война была бы безумием…»
Отпуск в 1914 году Илья Ильич снова проводил в Сен-Леже. Маленькая дача, которую сняли Мечниковы, была названа «Норкой». Занятый размышлениями над вопросом о естественной смерти, Илья Ильич производил наблюдения в наскоро организованной лаборатории над бабочками шелковичного червя. У этих бабочек недоразвитые органы питания, и есть они не могут. Но, наблюдая бабочек, Мечников установил, что они умирают не от голода, так как за двадцать пять — тридцать дней своего существования их организм не доходит до истощения. Мог последовать вывод, что насекомые гибнут от самоотравления из-за наличия в их организме каких-то ядовитых микробов. Чтобы прийти к определенному заключению, необходимо было выявить этих микробов.
Невозможность обнаружить имеющимися средствами «невидимых» микробов, существование которых предполагалась при некоторых инфекционных болезнях, сильно заботила Мечникова.
Тишина, покой, красота окружающей природы и любимые занятия благотворно действовали на Илью Ильича. В то время были написаны проникновенные воспоминания о его друге Сеченове.
Стояла прекрасная погода, дозревали хлеба. Совершая длительные прогулки, Мечников с чувством радости наблюдал мирный труд земледельцев.
28 июля Австрия объявила войну Сербии. Весть о начале кровавой бойни казалась в обстановке сельской жизни особенно чудовищной. Мечников не хотел этому верить. «Как можно, чтобы в Европе, в стране цивилизованной, не пришли к соглашению без войны! — говорил Илья Ильич. — Война была бы безумием… Нет, война невозможна!»
Но ближайшие дни показали всю неосновательность этих надежд. Началась страшная, кровопролитная первая мировая война.
С трудом добравшись до Парижа, Мечников поспешил в институт. «Никогда не забуду, — пишет Ольга Николаевна Мечникова, — каким он вернулся… Передо мной был старик, сгорбленный, точно под тяжестью ноши: обычное оживление его погасло и уступило место тяжко удрученному выражению».
В предисловии к работе, написанной в этот период, Мечников в таких выражениях характеризовал (положение, в котором оказался Пастеровский институт после объявления войны:
«Эти страницы были написаны при особых условиях. Если не под звуки пушечных выстрелов, то в ожидании таковых мне пришлось провести несколько недель в моей парижской лаборатории, поставленной на военное положение. Последнее сказалось в том, что деятельность Пастеровского института почти совершенно прекратилась. Из боязни оставить лабораторных животных без корма их убили, лишив работающих возможности продолжать исследования. Сараи института наполнились дойными коровами, молоко доставлялось в больницы и детские приюты. Большинство молодых сотрудников, ассистентов и служителей ушли на войну, и на месте остались лишь женская прислуга и старики. В качестве такового я очутился в невозможности вести далее мои опыты и в обладании продолжительного досужего времени».