Маджонг
Шрифт:
— Петя, я тебе сразу скажу, наша авария обошлась без Рудокоповой.
— А это уже мне судить. Ты полной картины не видишь.
Всех подробностей Регаме рассказывать не стал, но уже то, что случай свел его с человеком Рудокоповой в одной машине на пути в Семипалатинск, показалось Чаблову очень подозрительным.
— Костя, просто так этого быть не могло. Почему он поехал в Казахстан, а не продолжал обхаживать меня здесь, в Киеве, а? Они знали, что ты туда едешь. Они нас слушали, ты понял?! Еще тогда! А мне говорят, что я слишком подозрителен. И опять-таки вопрос: как вы оказались в одной машине на обратном пути? Что, тоже случайно?
— Но со сломанным позвоночником сейчас лежит
— Все это странно. Все это очень странно, — хмуро ответил Чаблов. — Ладно, сейчас тебя отвезут домой, отдыхай. Завтра подумаем, что делать дальше.
— Завтра я буду говорить с Рудокоповой. Надо все-таки рассказать ей, что случилось со Львовым.
— Что?! Ни в коем случае! Какие еще разговоры?..
— Петро Тодосьевич, — Регаме поднялся и, хромая, сделал несколько шагов вдоль стола. Нога затекла, и колено болело сильнее прежнего, — что-то ты увлекся. Работу я выполнил, документы у тебя. Ваша война — глупость, и участвовать в ней я не собираюсь. С Рудокоповой я завтра буду говорить в любом случае, если захочешь ей что-то передать — звони.
— Ну, что ж, Костя, — неожиданно улыбнулся Чаблов. — Может, ты и прав. Давай, до завтра.
Когда Регаме вышел, Чаблов убрал рукопись в сейф и набрал номер охраны:
— За Регаме организуй наблюдение. Аккуратно, без демонстраций. Ты должен знать всё, что он будет делать ближайшие несколько дней. Сейчас Коля повезет его домой, скажи ему, чтоб не спешил, и поставь за это время жучок. Будешь докладывать каждые два часа. Все.
Утром Регаме собирался ехать на Петровку, но колено болело, погода стала неважной, и непонятно было, отчего теперь болит колено: то ли не может забыть о давешней аварии, то ли недовольно хмурым небом и северо-западным ветром, несущим в наши края дождевые тучи, сырые и тяжелые, как невыжатые половые тряпки. Постояв пару минут у серого окна, Регаме решил, что никуда сегодня не поедет.
Он выложил на стол записные книжки и взялся обзванивать знакомых, расспрашивая о событиях последних дней.
Говорили разное. Продавцы с Петровки были уверены, что Бидона сожгли потому, что на месте его павильона давно уже собирались строить автозаправку. Некоторые не сомневались, что Бидон — это только начало и жечь их теперь будут регулярно, ведь в газетах писали, да и без газет понятно, что Петровку снесут и будет здесь новый гипермаркет. Кто-то даже видел проект и точно знал, что не гипермаркет, а гостиница. Молодежь винила американцев и подозревала их в нехорошем — всем ведь известно, что Петровка занимает не последнее место в составленном Госдепом списке распространителей контрафакта.
Старые книжники, напротив, не связывали локальный пожар с судьбой всей Петровки, но подозревали Бидона в торговле крадеными иконами и старопечатными изданиями. Предполагалось, что Бидон был последним звеном в цепочке — через него шел сбыт. А когда сыскари взяли след и сделали контрольную закупку, то свои же решили Бидона убрать.
С Енотом Семеновым разговор не получился вовсе.
— Толик, ну хоть ты не морочь мне голову, — попросил Регаме, — ты же был там, так объясни мне просто и понятно, что случилось с Бидоном и его книжками!
— Они сгорели! — просто и понятно рявкнул измученный журналистами Енот и швырнул трубку.
Чепухи в этот день он услышал много и самой разной, но к обеду уже смог составить картину происшедшего. Эта картина ему не понравилась. Она напугала Регаме. Но что он мог сделать один в войне Чаблова и Рудокоповой? Ему были нужны союзники. И он опять сел за телефон.
На этот раз первым Регаме позвонил Малевичу.
— Виталий, мы с тобой сто лет не виделись, и виноват в этом ты, — сухо и жестко сказал он.
— Что ты, Костя? — растерялся
— Ты меня избегаешь. Не хочу так думать, но мне кажется, что нашей старой дружбе ты предпочел интересы своего клиента.
О клиенте Малевича Регаме только догадывался, да к тому же Малевич и не избегал его вовсе, хотя они действительно давно не виделись. А говорил Константин Рудольфович все это только затем, чтобы избежать пустых отговорок да утомительных жалоб Малевича на здоровье. И без того ведь, выслушав все, что мог сказать ему Виталий, потратив на это полчаса, а то и час, он заставил бы его приехать. Так зачем терять время?
— Ты это что, о Рудокоповой?.. Послушай, как ты мог так обо мне подумать?
— Отлично! Если я ошибся, то срочно приезжай. Будет важный разговор. Все бери и приезжай.
Что именно должен взять Малевич, он тоже не знал, но решил, что тот сам разберется.
С Малевичем Костантин Рудольфович дружил лет сорок, не меньше. Потому и говорил с ним как со своим, не слишком щадя его нежные чувства. Какие могут быть церемонии с человеком, с которым ты в четвертом часу утра, не вспомнить уже в каком дремучем году, по очереди танцевал буги-вуги на огромном обеденном столе в гостиной академика Берлингера. У Виталика партнершей была Мура Шляпентох, она давно уже в Америке, и след ее потерян, а у Регаме — Алька Берлингер. Тогда по ней сходил с ума весь Киев. Она и сейчас временами мелькает в выпусках новостей. Теперь это величественная старуха. У нее искусственные челюсти и искусственный украинский. На нем она строит предположения, которые выглядят как пророчества, и дает политические прогнозы, не уступающие по точности предсказаниям Гидрометцентра. Алька Берлингер — известный политолог. Как-то они собрались остатками старой компании — не у Берлингеров, тот дом давно расселен и продан, — а в ресторане неподалеку.
— Сегодня я буду говорить по-русски. В память о моей молодости, — торжественно объявила Алька, подойдя к столу.
— Что это она? — тихо спросил Толик Сухой, специально прилетевший из Лондона, чтобы выпить с друзьями, и еще не успевший привыкнуть к новым киевским обычаям.
— Не обращай внимания, — посоветовал ему Регаме. — Танцевала она всегда лучше, чем соображала.
С Малевичем все было просто. Другое дело — Коробочка.
Регаме и с ним был знаком с тех еще времен, когда носил в кармане студенческий билет. Коробочка был тогда секретарем комитета комсомола факультета. Именно он вел собрание, на котором Костю погнали из комсомола и из университета. Дело это давнее, сколько лет уже прошло, и можно было бы сейчас не вспоминать, но Регаме точно знал, что люди вроде Коробочки измениться не способны. Как бы ни меняли они речи, взгляды и покровителей.
За карьерой Коробочки Регаме не следил, но слухи доходили, конечно. После университета Коробочку взяли в райком комсомола. И все у него шло неплохо, уже просматривалось место инструктора в райкоме партии, но тут в студгородке некстати зарезали двух негров, прогрессивных студентов из братской Намибии. Немедленно оживились все, кто давно и безуспешно копал под ректора, академика и члена республиканского ЦК. Скандал раздули страшный. Даже «Вечерний Киев», случай совсем уж небывалый, написал что-то невнятно-критическое о порядках в студ-городке. Нет, об убийстве прогрессивных негров, ничего, разумеется, сказано не было, но и такая статья не могла появиться случайно. Ректора тогда сняли, а Коробочка просто под руку некстати подвернулся. Должен же был комсомол отреагировать кадровым решением — вот он и отреагировал Коробочкой. Потому что в ту ночь именно он дежурил по району. Не повезло. Его «бросили на ПТУ», сказав на прощанье, что с неграми там точно работать не придется.