Маджонг
Шрифт:
— Не знал, что вы знакомы, — не услышал вопроса Коробочка. — И так давно.
Регаме еще раз пожал плечами.
— Ну, хорошо. — Коробочка поставил фотографию на место, устроился наконец на диване и выпил виски. — Так о чем ты спрашивал? Что произошло на Петровке? Я тебе расскажу. Три дня назад твой друг Малевич привез к этому ненормальному Бидону такую же ненормальную Рудокопову. Она подвесила его за ребро и пытала, пока тот не выдал ей все секреты пришельцев с Андромеды и не отдал рукопись, которую эти пришельцы вручили ему в торжественной обстановке, чтобы он оклеил ею стены своего сарая. Не выдержав
— Костя, — отозвался Малевич, терпеливо выслушав Коробочку и не перебив его ни разу, — ты помнишь Нюту Александрову, дочку Анны Вартановны?
— Боже мой, Виталик, конечно помню. Сто лет ее не видел, но помню отлично.
— Так вот Леночка — дочка Нюты Александровой.
— Какая Леночка?
— Леночка Рудокопова — дочка Нюты Александровой. Ты понимаешь, я ее с детских лет знаю. С пеленок помню.
— Да у вас просто мафия какая-то, — поежился Коробочка. — Вы все друг друга по полвека знаете. Бабушек-дедушек помните.
— Так оно и есть, Семен, — спокойно отозвался Регаме. — Поэтому я абсолютно уверен, что Рудокопова ничего сжечь не могла.
— Ладно. Я это тоже понял, — неожиданно согласился Коробочка. — Но для Чаблова этот факт никакого значения уже не имеет. Все уже зашло далеко, и сделать мы теперь ничего не можем. Или пока не можем. У войны своя логика.
(Точно так же думал и Чаблов, читая распечатку разговора вечером того же дня. Совсем не важно, с чего началась война. В этом разберутся потом, если кто-то станет разбираться вообще. Важна цель. И важно, что война идет.)
— Думаю, кое-что можем, — Регаме встал из-за стола. — Виталик, ты не взял с собой копию рукописи?
— Нет. Я и не мог, — ответил Малевич, — у меня ее больше нет. Я все отдал Елене.
— Плохо. И у тебя, Семен, ее с собой нет?
— У меня все выгреб Чаблов. Копий не осталось.
— Хорошо. Хотя это совсем не хорошо. Нужно убедить их поскорее заканчивать войну. Для этого мне нужна копия четвертой части рукописи, и просить ее придется у Рудокоповой. Работать стало невозможно, вы же видите!
— Да все уже видят, — пожал плечами Коробочка, — не только мы. На Петровке просто ментам бывает достаточно пройти с проверкой, и все живое прячется под прошлогодние листья. А тут два жмура, пепелище и полдюжины залитых водой точек. Конечно, у ребят никакого настроения.
— Так ведь это только видимая часть айсберга, на который нас вынесло ударной волной. Ты работаешь с Рудокоповой, — Регаме ткнул пальцем в Малевича, — и на допрос потащат не ее, а тебя. Ты уже был на Горького, сто четырнадцать? В бывшем посольстве Северной Кореи?
— Нет, а что там?
— Управление по борьбе с оргпреступностью. Вечный ремонт, и лифты не работают. По коридорам носятся рабочие, вымазанные шпаклевкой, и не на что сесть. Будешь выгуливать свой варикоз туда-обратно по коридору, пока у него, — на этот раз он ткнул в Коробочку, — мальчишка-старлей будет требовать смотреть в глаза и подробно рассказывать, как он взрывал магазин Рудокоповой по приказу Чаблова.
Конечно, Регаме перегнул, и Коробочка с Малевичем понимали это отлично, но их жизненный опыт уверенно подсказывал, что возможно и не такое. Все у нас возможно.
— Ну
Малевич кивнул, разлил виски и поднял свой стакан:
— Ну что? За окончание войны?
— За победу! — поддержал его Регаме и подумал: «Добавит сейчас Коробочка обычное «За нашу победу» или промолчит?»
Коробочка выпил молча.
«Что-то он притих, — заметил Регаме. — А впрочем, это все равно ничего не значит».
— Костя, — вдруг попросил уже заметно «поплывший» Малевич, — а Агриппа еще у тебя? Никому не продал?
— Нет пока. Хотя покупатели есть. И иногда они настойчивы чрезвычайно.
— Можешь показать мне книгу еще раз? Кто знает, когда в следующий буду у тебя, а я ее давно не видел.
Чертыхнувшись про себя — он не хотел показывать Агриппу при Коробочке, — Регаме открыл шкаф и достал большой картонный футляр. Вынув книгу, он положил ее на столик перед Малевичем. Тот провел несколько раз ладонью по лоснящейся коже переплета и аккуратно раскрыл фолиант.
— Ты знаешь, Костя, — сказал он, разглядывая титульный лист «Истинной сокровенной философии», — если в нашем деле еще осталось какое-то очарование, то только благодаря таким книгам.
— Что это за инкунабула? — проявил наконец интерес и Коробочка.
— Не инкунабула, — с едва заметным раздражением ответил ему Малевич, — но в чем-то она даже интереснее известных инкунабул. Об «Оккультной философии» Агриппы, раньше ее было принято называть «Сокровенной», знают многие. Она часто переиздавалась и переводилась, и хотя на книгу неизменно есть спрос, большой редкостью она все же не считается. Но «Истинная оккультная философия» — дело другое.
Агриппа ведь всю жизнь водил всех за нос. Провел и здесь. Когда он взялся печатать «Оккультную философию», от него ждали руководства по магическим ритуалам, сейчас бы это назвали «Магией для чайников». А он издал теоретический труд. Фундаментальный. Интересный, но… бесполезный. И мало кто знал, что одновременно с первым, парижским изданием «Оккультной философии», он напечатал «Истинную оккультную философию», в которой было то, что все хотели получить: описание ритуалов. Хотели получить многие, но тираж был крошечным, и Агриппа никогда ее не продавал. Он дарил книгу только самым близким друзьям, не решаясь передать свои знания людям, которым он не доверял лично. Сейчас «Истинная» — большая редкость. И кстати, это настоящий гримуар!
Титул «Истинной» почти в точности воспроизводит титул общеизвестной «Оккультной филососфии», посмотри, — Малевич подвинул книгу к Коробочке, — но на нем нет портрета Агриппы.
Регаме слушал монолог Малевича, но постепенно переставал его слышать. Он впервые подумал, что, может быть, пора действительно поискать покупателя на Агриппу. Неожиданно и неприятно заныла голова. Регаме прижал ко лбу холодный стакан с уже утратившим цвет виски и редкими островками полурастаявшего льда. Когда стакан согрелся, он посмотрел сквозь него на комнату. Лед едва заметно мерцал, подрагивая на поверхности жидкости, преломляя и смешивая дневной свет с электрическим светом лампы. Регаме не видел сквозь стакан ни Малевича, ни Коробочку. Он вообще не видел своей комнаты.