ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

– Что такие хмурые? – Спросил актер с табличкой, на которой

было написано «КПСС» у зрителей, но как бы у нищенок, присутст-

вовавших на сцене.
– Молчите? Это хорошо. Мы любим молчаливых!

Достав из кармана конституцию, он стал делать вид, что читает

её и, передав конституцию актеру, у которого на табличке было напи-

сано «ВЛКСМ», огласил то, что якобы вычитал:

– Народ и партия едины, народ для партии – скотина!

Комсомолец, не

удосужившись даже заглянуть в конституцию,

передав её пионеру, сказал следующее:

– Комсомол – любимое детище партии!
– И приставив руку к

губам, как бы говоря по секрету, так же громко добавил, – ласковое

дитя двух маток сосет.

Пионер, которого на сцене играла мясистая женщина с тол-

стыми ляжками, не читая, передав конституцию милиционеру, про-

кричала в зал:

– Если комсомол любимое детище, то пионерия, надо вам знать,

излюбленная игрушка партии.

Актер, игравший милиционера, покрутив конституцию в руках и

показав пожатием плеч, что не умеет читать, порвав её и бросив на

– 144 –

сцену, вынул из-за пазухи резиновую дубинку, помахал ей в воздухе и

сказал свое слово:

– Демократия, вашу мать, это вам не дозволенность!

Словам милиционера, коммунист, комсомолец и пионер заап-

лодировали.

Зааплодировал и дед, сидевший на первом ряду, а вслед за ним и

блаженный. Подняв руку вверх, как бы прося аплодисменты прекра-

тить, коснувшись указательным пальцем головы, актер, игравший

коммуниста, показал, что думает, как после слов милиционера посту-

пить, и, придумав решение, опустив руку, скомандовал:

– На пра - во!

Четверка повернулась направо, и милиционер оказался в начале

колоны. Все остальные, как бы добровольно отдавали ему свое пер-

венство. Коммунист, замыкавший теперь колонну, все одно продол-

жал командовать:

– Шагом марш!

Все зашагали за милиционером, который подойдя сначала к

одной нищенке, а затем к другой, бил их дубинкой по голове и при-

говаривал:

– Недозволенность, вашу мать. Недозволенность.

После чего вся колонна скрылась в постаменте, закрыв за собой

дверь, а к оставшимся на сцене нищенкам из-за кулис вышел парень с

бутылкой.

На этом месте, театрального действа, клевавший носом Фёдор

погрузился в сон. Проснулся от громкого марша, под который на сце-

ну, один за другим, выходила уже знакомая ему четверка, окружавшая

полукругом парня, продолжавшего находиться на сцене с ополови-

ненной бутылкой в руке.

–

Ой, смотрите, – крикнула женщина, игравшая пионера, под-

сказывая товарищам предлог, который они искали, чтобы придрать-

ся, – он пьяный.

Коммунист, комсомолец и милиционер разом, как по команде,

кинулись с кулаками на парня и с ожесточением стали его избивать.

Глухие и хлесткие удары, попеременно доносившиеся со сцены, ис-

ключали всякую имитацию и вызывали оторопь.

– 145 –

Когда же, наконец, прекратив избиение, коллеги по Народному

театру, актера, игравшего парня, утащили за кулисы, женщина, вы-

ступавшая в образе пионера, подняв бутылку, выпавшую из рук не-

счастного, подошла к краю сцены.

– Настоящая! – Попробовав содержимое, глумливо крикнула

она и, показывая на то место, где избивали парня, сказала:

– Видели? И думать забудьте. Мы так сильны, что даже надежд

не питайте!

Она погрозила кулаком, повернулась, и тихо пошла вглубь сце-

ны, где скрылась за сомкнувшимся занавесом, под звуки вновь зазву-

чавшего марша. В зрительном зале включили свет.

Никто, кроме студийцев, даже и не пытался хлопать в ладоши,

да и они, попробовав, стушевались и, перестав этим заниматься, гусь-

ком, как только что ходившая по сцене четверка, пошли за кулисы от-

носить помятый букет.

Занавес по окончании спектакля не открывался, актеры на по-

клон не выходили. Осмотревшись, Фёдор заметил идущих в его на-

правлении Марину и человека, имевшего на шее кашне.

И тут он вспомнил, что уже видел его несколько лет назад. Был

он совсем другим, полным, румяным, широкоплечим. Имел взгляд

победителя и лужёную глотку. Ставил все юбилейные и праздничные

спектакли, в которых Народный театр и студия, наравне с другими

кружками и секциями Дворца Культуры, обязаны были участвовать.

«Да, да. Конечно. Как я мог забыть, – думал Фёдор. – И эта

черная тройка на заднике, она же оттуда. Висела на седьмое ноября,

красный день календаря, и на первое мая, для пущей солидарности

всех трудящихся. Да, тогда он не «Идола» ставил. Да, и будет еще

ставить прежнее. Семьдесят лет на носу, Великой Октябрьской. Такие

Августы не от чего не отказываются».

– Очень рада... – начала Марина, подходя, пустую, высокопар-

ную фразу и тут же, исправившись, сказала просто:

– Знакомьтесь. Фёдор Алексеевич Макеев, будущий великий