Лузиады. Сонеты
Шрифт:
Стоически, в тревогах тяжких дней,
В трудах и бедах краткий век мой прожит.
Одно лишь чувство грудь мою тревожит:
Моя любовь — но и страданье с ней.
Любых отрав любовь моя сильней,
И яд, что быть противоядьем может,
Гармонию страданья уничтожит:
Ведь не мирюсь я с мукою моей.
Но сил Любовь на тонкости не тратит
И за несчастье мне несчастьем платит.
Как снег, я таю от ее щедрот.
А
Она начнет на горести скупиться,
Затем что с платой долг ее растет.
* * *
Мечтает Страсть о встрече, дона, с Вами,
Не ведая сама, к чему стремится,
Любовь желать столь низкого стыдится,
Она живет возвышенными снами.
Какое существо под небесами
Возможным постоянством не прельстится?
И только страсть о низменном томится,
Хоть, насладясь, желанья гаснут сами.
Моя любовь, ты чистоту святыни
Чуть запятнала, — как тяжелый камень
Летит, сорвавшись, к центру мирозданья,727
Так и мое воображенье ныне
Откликнулось на чувственный мой пламень
И подчинилось низости желанья.
* * *
Я бросил щит, едва был начат спор, —
Гордец, обезоруженный мгновенно,
Я понял вдруг, что не избегнет плена,
Кто вызовет на бой ваш дивный взор.
Вы только отягчили мой позор,
Мне на раздумья время дав надменно.
Я бился храбро, но признал смиренно,
Что глаз таких всесилен приговор.
И, покорен красавицей строптивой,
Я уступил необоримой силе.
Судьба слепа, и слеп ее закон.
Но небо мерит мерой справедливой:
Вам славы нет, хотя вы победили,
Но слава мне, пускай я побежден!
* * *
Колокола сзывали в Божий храм,
И люди шли, как реки льются в море,
Чтобы того прославить в общем хоре,
Кто указал пути к спасенью нам.
Но притаился бог незрячий там,
И я в груди стрелу почуял вскоре,
И он сломил мой разум в жарком споре,
Прекрасный лик явив моим глазам.
Язычник одолел меня во храме,
Но я в душе не чувствую укора,
Слепого супостата не кляну.
Я дал ему обвить меня цепями,
Я славил этим Вас, моя сеньора,
И жаль, что прежде не был я в плену.
* * *
Однажды
Брела и, отдалившись от подруг,
На дерево залезла, вздумав вдруг
Сорвать цветок, в его листве горящий.
Зайдя в ту рощу и решив, что слаще
Прохлады не найти, на тот же сук
Повесил Купидон колчан и лук
И лег, пережидая зной палящий.
Не медлит нимфа и спешит украсть
Смертельное оружье: бог строптивый
Беспомощен в минуты забытья.
Из глаз ее пускает стрелы страсть.
Бегите, пастухи, покуда живы!
Лишь я останусь: в смерти жизнь моя.
* * *
Младому пастуху в часы заката
На память Терциана728 приходила.
Пастушка красотой его пленила,
И он терзался, яростью объятый.
«Не в женском чреве ты была зачата,
Не женщина на свет тебя явила,
Тебя тигрица дикая вскормила,
И средь зверей ты выросла проклятых.
К тебе взываю, мой кумир прекрасный,
Внемли моей тоске неутолимой
И снизойди к мольбе простой и страстной.
Но, видно, горьким гневом одержимый,
Господь создал навек меня несчастным,
Тебя же сотворил неумолимой».
* * *
О, как, томясь в страданьях бесконечных,
Я чуткою душой изнемогаю!
Любовь, отраду, молодость теряю,
И обречен терзаньям я навечно.
Коль к ветру обращаю взор сердечный,
То вдребезги надежды разбиваю,
Коль вновь кумир для сердца сотворяю,
То разум восстает бесчеловечный.
И мне мои мытарства не под силу.
Не выразить бессильными словами,
Как сердце надрывается от боли.
И дух мой обращен в живое пламя,
И жизнь мне безотрадная постыла,
И лучше солнца мне не видеть боле.
* * *
Латоны вещий сын, чьим светом мгла
Повержена во прах, убил злодея
Пифона, отвратительного змея,
За все его жестокие дела.
Убил стрелой — но самого стрела
Сразила золотая, чтоб, робея,
Он клялся в страсти дочери Пекея,
Которая в Фессалии жила.
Но тщетно он прельстить ее пытался
Своею силой, властью, красотою,