Ловушка

Кобен Харлан

Пиик.

«Один из обвиненных вашей программой в педофилии требует нового суда в свете известий о вашей сексуальной агрессии. По его утверждению, он поплатился за то, что отверг мисс Тайнс».

Пиик.

Уэнди решила не слушать остальное и уставилась на телефон. Черт. Очень хотелось быть выше этого, не обращать внимания.

До чего же крепко влипла.

Наверное, стоило внять совету Фила и не лезть. Однако пути назад уже нет. Что

ни делай, такие заявления оставят отметину. Даже если отловить ту дрянь или того мерзавца, который это написал, заставить признаться в прямом эфире перед миллионом зрителей, что сказанное — ложь, все равно не очистишься. Правда ли, вранье ли — пятно не ототрешь. Возможно, никогда.

Слезами горю не поможешь, верно?

Тут ее ошарашила новая мысль: то же можно сказать о тех, кого она сама обличала в своей программе.

Даже если полностью их оправдать, разве смоется когда-нибудь поставленное телевидением клеймо злодея? Наверное, вселенная платит той же монетой. Наверное, у кармы такой вот сволочной характер.

Впрочем, сейчас не до кармы. А может, все это одна история? Реши одну часть головоломки — остальное встанет на место.

Хотела она того или нет, но увязла крепко. Не сбежишь.

Тернбола выгнали за охоту на трофеи.

То есть в лучшем случае Фил соврал, когда Уэнди упомянула вопли Кельвина об этой охоте, а в худшем… впрочем, худшего она пока себе не представляла.

Мобильный Фила не отвечал. Набрала домашний — то же самое. Пришлось оставить сообщение: «Я знаю об охоте за трофеями. Перезвоните».

Пять минут спустя Уэнди постучала в дверь шефа службы по делам студентов. Тишина. Постучала еще — без толку. Ох, не стоит, конечно… Обошла дом, заглядывая в темные окна, потом прижала лицо к стеклу.

Что-то шевельнулось.

— Эй!

Ей не ответили. Постучала в окно — никто не подошел. Тогда она вернулась к двери и опять стала в нее колотить.

Прямо за спиной произнесли:

— Могу я вам помочь?

Первая мысль, которая пришла ей в голову: «Пижон». Длинноватые волнистые волосы, твидовый пиджак с заплатами на локтях, галстук-бабочка — такие обитают лишь в горнем мире высшего образования.

— Я ищу шефа…

— Меня зовут Шеф. Луис Шеф. Слушаю вас?

«Забавное совпадение. Однако есть дела поинтереснее».

— Вам знакома фамилия Мерсер?

Он помешкал, словно припоминая.

— Что-то смутно… Полагаете, я его знаю?

— Да уж. Последние двадцать лет Дэн Мерсер посещал ваш дом каждую вторую субботу.

— Ах вон что! — Шеф улыбнулся. — Я здесь всего четыре года, раньше тут жил мой предшественник, шеф студслужбы Пашаян. Впрочем, теперь я догадываюсь, о ком вы говорите.

— Так зачем вас навещал Мерсер?

— Он не навещал. Точнее, он приходил, но не ко мне. И кстати сказать, не к Пашаяну.

— Тогда к кому?

Шеф

сделал шаг вперед, отпер и приоткрыл дверь — та звучно скрипнула, — просунул голову в темный проем:

— Криста?..

Он сделал знак следовать за ним. Уэнди вошла и замерла посреди большой прихожей.

— Луис? — донесся женский голос. Затем послышались шаги.

Шеф словно бы предостерегающе посмотрел на Уэнди («Что это еще значит?..» — подумала она) и сказал в темноту:

— Мы в холле.

Снова раздались шаги, а за ними — голос:

— Вашу встречу на четыре часа отменили. А еще просили…

Слева из столовой возникла Криста и застыла на месте.

— Не знала, что к вам пришли.

— Не ко мне.

— Нет?

— Скорее, к тебе.

Женщина склонила голову набок, как собака, которая прислушивается к незнакомому звуку, и спросила:

— Уэнди Тайнс?

— Да.

Криста кивнула так, будто давно ждала этого визита, шагнула вперед, и на ее лицо упал свет — совсем слабый, но уже разгонявший тени. Уэнди чуть не ахнула. Не из-за увиденного, хотя при обычных обстоятельствах хватило бы и этого. Нет, она чуть не ахнула потому, что еще одна часть головоломки встала на место.

Даже в помещении Криста носила очки, однако в глаза бросались совсем не они, а широкие, крест-накрест, алые шрамы на лице.

Лицо со шрамом.

Кристе Стоквелл — так она представилась — было лет сорок, хотя вряд ли кто-то смог бы точно назвать ее возраст; хрупкая, с тонкими руками, невысокая и очень стройная.

Сели за кухонный стол.

— Оставим неяркий свет, хорошо?

— Конечно.

— Люди все равно разглядывают… Да я и не против — лишь бы не делали вид, будто ничего не замечают. Мое лицо — как слон в доме. Понимаете?

— Пожалуй.

— После того случая глаза стали очень чувствительными, и мне комфортнее в темноте. Весьма кстати, не правда ли? Не тема, а раздолье для здешних философов и психологов. — Криста встала. — Сделаю чаю. Хотите?

— Да. Вам помочь?

— Спасибо, не нужно. С мятой или обычный?

— С мятой.

— Очень хорошо, — с улыбкой сказала Криста, потом включила электрический чайник, достала пару чашек, положила пакетики. Уэнди обратила внимание, что женщина часто склоняет голову вправо.

Прежде чем сесть Криста ненадолго замерла, будто давая возможность рассмотреть свое лицо. Выглядело оно жутко — шрамы покрывали все пространство от лба до шеи, безобразные, воспаленные алые и пурпурные полосы бугрились на коже, как на рельефной карте, а редкие нетронутые места густо краснели, словно по ним прошлись наждачной бумагой.

— Договор запрещает мне обсуждать случившееся, — сказала Криста Стоквелл.

— Дэн Мерсер умер.

— Обязательств это не снимает.