Листопад
Шрифт:
– Вот как!
– вскипел Шевлюгин, но не бросился на сына с кулаками, а только повторил несколько раз: "Вот как", ссутулясь, старчески прошлепал в сени.
2
Костя, прислушиваясь, узнал хрипловатый голос отца. Он говорил зло и громко. Мать всхлипывала.
– Далась тебе эта Милючиха, - упрекала она.
– Сына бы постыдился. Опять небось собрался к ней? Он ведь догадывается, где ты ночи проводишь. Не дурак, чай!.. Глаза б на тебя не смотрели, кобелина разнесчастный!..
– Помолчала бы, дура!..
– прикрикнул на нее отец.
– Без этой Милючихи ты бы давно с голоду сдохла... Сын твой тоже праведный. Отца
Костя еще несколько минут прислушивался к напористому голосу отца. Хотелось подняться с постели, пройти в кухню и вытолкать его за дверь. Но он не сделал этого, а лишь повернулся к стенке и прикрыл голову одеялом. Ему жалко стало мать, добрую, тихую, покорную. "Вот бывает так, - подумал он, - сходятся люди совсем чужие, неподходящие друг другу, а живут, мучаются. И что в этом толку?"
В сенях сильно хлопнула дверь. Это ушел отец. На кухне зарыдала мать. Костя поднялся и крадучись вышел на улицу. После сумрачной душной комнаты вечер ему показался свежим и прозрачным. Маковки сосен были охвачены закатом и, казалось, горели, как огромные восковые свечи. У крыльца в колени ему сунулась Топтыга. Костя поймал ее за лохматый загривок, прижал к себе. Собака взвизгнула, преданно сунулась холодным носом в его ладонь. Костя ласково потрепал ее по спине.
На душе было холодно и больно. Когда он вернулся в дом, мать стояла посредине кухни: бледная, потерянная. Отблески заката освещали ее лицо, словно она была у костра.
– Надолго это он?
– спросил Костя.
– И ружья не оставил.
Мать посмотрела на него грустными глазами, нерешительно сказала:
– Куда же еще!.. К Милючихе ушел. Совсем.
– Она отвернулась, и плечи ее мелко затряслись.
Костя обнял ее за плечи, усадил на стул.
– Не плачь, мама, проживем и одни. Пусть его...
На кухне стало тихо. За окном надвигалась ночь.
3
В окно заглядывали звезды. Небо над лесом казалось глубоким и темным, как омут. За рекой едва заметно началась ниточка утренней зари.
Костя надел свой промасленный комбинезон, выпил кружку молока с черным хлебом и, чтобы не разбудить мать, тихонько вышел из дому. Он не обратил внимания ни на ласкающуюся Топтыгу, ни на плывущий по земле сумрак, ни на избитую весенними паводками дорогу.
На душе тяжкое, неприятное чувство. Жаль было мать и по-своему жаль было и отца. Вчера все получилось не так, как хотел он. Думалось, что его разговор поможет отцу опомниться... Но вышло вон как!..
А ведь было время, когда гордился им. С каким мальчишечьим нетерпением ждал его возвращения с егерского обхода...
Косте припомнилось, как отец в первый раз взял его на охоту.
Разбудил его вот так же, на рассвете. На озеро они пришли затемно. В сооруженном накануне шалаше вдвоем было тесно. От воды, от купающихся в росистых брызгах тальников веяло свежестью. Костя ежился от холода, но взгляд его неотрывно следил за озером. Спокойное, гладкое, оно дымилось сизо-лиловым туманом. Было до звона в ушах тихо. Изредка взметался над водой табунок искрящихся рыбешек и дождем сыпался обратно в глубину. Крикнул где-то потревоженный чибис и умолк, словно испугавшись собственного голоса. Из тумана вынырнула иссиня-черная ласточка, чиркнула белым брюшком по зеркальной глади и исчезла в зарослях ивняка.
Вдалеке
– Меть в селезня, - поучал отец.
– Самке детей растить надо. А этот все равно до весны ошиваться будет. К тому времени и молодняк подрастет. Обойдутся и без него.
Утки были совсем близко. Костя выцелил самого крупного селезня и готов был уже нажать на курок, как внимание его привлекли большие крылатые тени. Они, словно видения, заскользили по гладкой поверхности озера.
– Ш-ш-ш!..
– поднял руку отец и прошептал: - Журавли. Не стреляй пока.
Неторопливо помахивая огромными крыльями, журавли низко летели вдоль берега. Сделав круг, они опустились неподалеку от шалаша. Короткими клювами почистили перышки, размяли свои длинные ноги. Двое из них сторожа - отошли в разные стороны и, вытянув шеи, оглядели даль.
Самый крупный журавль - вожак - высоко подпрыгнул и, чуть приподняв крылья, с возбужденным криком выбежал на круг. На середине взмахнул крыльями, закружился, как волчок. К нему, мелко перебирая ногами и кланяясь, будто поплыла журавка. Остальные журавли захлопали крыльями, закурлыкали, словно одобряя ее: "Браво, други, браво!"
Теперь журка в такт хлопанью Крыльев приседал и шел вокруг журавки.
"Браво, други, браво!.."
В круг выходили парами и в одиночку. Потом пустилась в пляс вся стая. Только сторожа оставались на своих постах. Неторопливые плавные движения неожиданно сменились безудержными прыжками и присядками.
"Курлы, курлы, курлы!.."
Танцы кончились так же внезапно, как и начались. Журавли сбились в тесный табунок и разом застыли, словно прислушиваясь к всплескам на озере. Затем из табунка начали отделяться пары. Отходила в сторону такая пара останавливалась. Журка склонял голову к журавке и нежно курлыкал:
"Курлы, курлы?.. Будем дружить?.."
Потом они разбегались и вместе взлетали. И так пара за парой. Журка журавка, журка - журавка... Выстроившись в косой угольник, они сделали прощальный круг над берегом озера и потянули на север.
– Куда это они?
– прошептал Костя и взглянул на отца.
Глаза Шевлюгина были мокрыми от слез.
– Ты что?
– Красота-то какая!..
– вместо ответа вздохнул Шевлюгин.
– Аж дух захватывает!..
– И, утирая рукавом глаза, повернулся к Косте: - На болото, сынок, полетели. Там они по парам и будут жить до осени, выводить птенцов. Вот замечай, многие звери и птицы подруг себе выбирают в драке. Владеет тот, кто ловчее и сильнее. Схватки их нередко кончаются смертью. А эта вот птица только в танце, в веселье. Так-то, выходит, лучше.
Шевлюгин вытащил из стволов патроны, стал вылезать из шалаша.
– Уже домой?
– спохватился Костя.
– А как же охота?
– Она от нас, сынок, не уйдет. Стоит ли в такой день селезням настроение портить? Пусть порадуются весной!..
Разве можно забыть это? Плачущий отец... "Красота-то какая!.." Но видел Костя отца и другим.
...В лесу бушевала вьюга. Резкий, порывистый ветер наскакивал на деревья, гнул их к земле, срывал с сосен снежные папахи, крутил их, рвал на мелкие части. Лес словно замер. По дуплам попрятались птицы. В чащобах затаились звери. А ветер все не утихал.