Листопад
Шрифт:
Услышав шаги отца, из своей комнаты вышла Наташа, в пестром халатике, с перепутанными волосами. После сна щеки ее румянились.
– Соловьи-то взялись... Даже спать мешают, - сказала она, зевая.
– Последняя их песня в этом году. Вот и стараются. Сегодня петров день. Сенокос начинается. А они поют-то всего месяц. С середины мая и до сего дня.
– Уже уходишь, папа?
– забеспокоилась Наташа.
– Позавтракал бы... Я сейчас...
– и заторопилась на кухню.
– Не до завтрака мне сейчас, - остановил он дочь.
– Грибники пошли. Покос начался.
2
Буравлев набросил на плечи китель, взял форменную фуражку и вышел из дому. Знакомыми тропками миновал березовую рощу, пересек лес и бором вышел к Ольховке. Он думал о жизни, простой и сложной...
Припомнилась война, первое боевое крещение, плен, немец ефрейтор, ведущий его на расстрел, лесная сторожка и склоненная над ним, Буравлевым, девушка с конопушками на носу и большими серыми глазами с грустинкой. Где она теперь? Что с ней стало? И ему захотелось увидеть ее и сказать хотя бы несколько добрых слов... И опять подумалось о Наташе. Как изменилась она. Что бы это могло быть? Неужели в этом повинен Маковеев? Как все в жизни получается...
Размышления Буравлева прервал подозрительный стук за Долгим оврагом. Он заспешил к отлогому склону. Стук повторился. На другой стороне, за орешником, кто-то рубил дерево. Буравлев пересек овраг и вышел к порубщику. Суховатый сутулый мужчина, бросив топор, кинулся к еловой заросли. Буравлев побежал ему наперерез. Поняв, что от погони не уйти, порубщик остановился.
– Ну и быстер ты!..
– краснея, заулыбался он.
– А говорили, что лесничий у нас из городских. Лишний шаг не ступит.
Буравлев, едва переводя дыхание, скомандовал незнакомцу:
– Хватит заговаривать зубы. А ну, поворачивай назад. Посмотрим, что ты там натворил.
У оврага, обливаясь смоляным потом, стояла надрубленная сосна.
– Собирай со стволов смолу, - приказал Буравлев.
– Да не мешкай!
Залечив надрубленное дерево, строго спросил:
– Ты знаешь, как это называется? У нас за такое по особой статье судят. Лес-то наш объявлен заповедным.
– Ты уж прости меня. Нижние венцы в сарае подгнили. Сменить нечем.
– Ты что, обленился? В лесничестве не можешь выписать?
– наступал Буравлев.
– Я бы тебе таких сосен отпустил, что и во сне не приснятся.
– На скорую руку хотел. Не до ходьбы сейчас. Ноне покос начался.
– Я бы тебе показал покос, что и другим бы наука была! А сейчас иди, только с топором больше не попадайся. Иначе за все спрошу.
Порубщик, обрадованный неожиданным поворотом дела, оживился:
– Что-то ты, Сергей Иванович, сердобольный какой? Я еще никогда не видел, чтобы деревья лечили.
Буравлев строгим взглядом смерил его неказистую фигуру.
– Тебе, как вижу, лет тридцать пять, не больше? Так вот, на свете тебя еще не было, а я с отцом своим эти деревца уже сажал. В них вся моя жизнь. Понятно?..
3
Лес молчал, будто прислушивался к мыслям Буравлева. Неспокойные осины позванивали слюдяной листвой. По стволам медленно стекала душистая роса. В ее капельках вспыхивали и гасли радужные
На полянах и прогалинах густо зеленела трава, к солнцу тянулись маленькие сочные кочаны заячьей капусты, а вокруг пестрели умытые росой заросли целебной кровохлебки, кудрявились трепещущие, облитые розовым цветом восхода березки и рябинки.
Буравлев выщипывал в траве розовые кукушкины башмачки, надутые, как пузыри, лилово-голубые колокольчики, алые, будто капли крови, гвоздики, румяную россыпь дрёмы...
Под сапогами громко щелкали белые, похожие на грибы пампушки волчьего табака, хрустели незаметные в траве краснотелые мухоморы. Душистыми облаками цветочной пыльцы благоухали золотисто-лиловые некосы лесных лугов. Буравлеву казалось, остановилось само время на перепутье дремучих трав. Остановилось - и не может сдвинуться с места, только над озерками и оврагами отщелкивают свою последнюю песню соловьи.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
1
Шевлюгин принес в дом убитого выхухоля и двух норок.
– У Черного озера взял. Там их уйма!..
– заметил он на вопросительный взгляд сына.
– Зачем ты их убил?
– со злостью бросил Костя.
– На этих зверей отстрела нет.
– А тебе откуда знать?
– Шевлюгин гордо приподнял голову.
Костя достал из шкафика газету, отыскал в ней подчеркнутую карандашом статью и подал ее отцу:
– Вот откуда.
Шевлюгин отложил в сторонку снятую с выхухоля шкурку, надел очки. В статье рассказывалось о браконьере, которого суд приговорил к тюремному заключению.
Лицо Шевлюгина посуровело.
– Ну и что?
– спросил он.
– Отцу уголовную статью подбираешь? Разве для этого тебя учил?
– Я хочу, чтобы ты это уразумел, - сказал Костя.
– Уразумел?
– Шевлюгин швырнул в сторону охотничий нож так, что он вонзился в стенку, закричал: - Молод еще учить!.. Понял?..
– Схватив ободранные тушки зверей, он шагнул к двери, чтобы выбросить их Топтыге, но повернулся к Косте и замахнулся тушками. Костя схватил руку отца и крепко сжал ее.
– Отец, я давно хотел тебе сказать... Ты живешь подлой жизнью.
– Ты что, одурел?
– лицо Шевлюгина посерело.
– На кого замахнулся...
Они встретились взглядами. И Шевлюгин в жестких, ненавидящих глазах сына увидел презрение к себе.
– Отпусти руку, - миролюбиво сказал Шевлюгин.
Костя отпустил руку отца.
Шевлюгин размял затекшие пальцы.
– Сильный, подлец... В меня... Я тебя растил... Ты меня еще попомнишь!
– Я хлеб сам зарабатываю. А ты - браконьер, вор... Понял? И если не бросишь - уходи из дому, а не уйдешь - сам в милицию заявлю.