Листопад
Шрифт:
За новым, полированным столом с тремя телефонными аппаратами и затейливым письменным прибором сидел уже немолодой, лысеющий человек. Округленное лицо его заканчивалось широким мясистым подбородком.
При входе Маковеева начальник откинулся на спинку кресла, заулыбался:
– А ну заходи, заходи, путаник!
И располагающая улыбка, и тон голоса успокоили Маковеева. Он подал руку начальнику и в свое оправдание сказал:
– Крепкий орешек достался, сразу трудно было разобраться. Все, кажется, расследовали, взвесили, уточнили,
Начальник опустил на грудь голову, неожиданно насупился. В кабинете сразу стало тихо и сумрачно. Только с улицы в открытые окна доносился свист молодых скворцов.
– Так, так...
– наконец поднял голову начальник.
– Нехорошо-с. Внимательно оглядел Маковеева.
– А ты знаешь, что предложением Буравлева заинтересовалась Москва?
– Неужели?
– Маковеев от неожиданности вскинул голову, вскочил и, уловив усмешку во взгляде начальника, тут же тяжело, расслабленно присел.
– Этого не может быть...
Начальник, склонясь над столом, молча начал перебирать свои бумаги. Он то ли не расслышал его вопроса, то ли не хотел отвечать.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
1
Буравлев сидел за столом и вот уже в который раз бездумно разглядывал испещренный полудетским круглым почерком тетрадный лист.
Под окном угрюмо шелестели елки. "Уехала!..
– думал Буравлев.
– А я без нее что старый пень..."
Припомнился Ленинград, Лесотехническая академия, которую он закончил и остался в ней вести студенческую практику. Дубчиха, сторож общежития, видя его неустроенную жизнь, жизнь бобыля, не раз, жалея, говорила ему:
– А где ваша жена? Неужто можно от такого человека уйти!..
Он шутливо отнекивался:
– Что поделаешь... Ушла... Вы, женщины, народ такой!..
– Стало быть, не люб...
– не верила Дубчиха тому, что жена могла уйти от Буравлева.
– Стало быть, не люб...
– поддакивал он. Не мог же он сказать ей, что не был женат и что его жизнь сложилась не так, как бы он хотел.
– Да ты плюнь на нее, вертихвостку. С таким мужиком жила бы, как в сахаре. Я вот промаялась со своим жизнь, а толку - тьфу. Ни детей, ни плетей. Пустой ведь оказался, как червивый орех. Хотела девчонку-сироту взять. Да куда там. Законевал - сил нет.
Может быть, Дубчиха своими разговорами и навеяла ему тогда желание взять ребенка. Жить одному в пустой комнатушке становилось невмоготу. Возвращаясь из академии, он частенько заходил в тихий тенистый переулок, останавливался у решетчатого забора и подолгу следил за игрой ребят.
– Вам кого нужно, гражданин?
– спросила его однажды женщина в белом халате.
– Нет, просто так...
– Тогда отойдите, не смущайте детей...
Буравлеву вдруг вспомнился давний случай. Мужчина с девочкой. Электричка. Сердечный приступ. Всхлипы людей. И девочка, оставшаяся одна, потому что у нее, оказывается, кроме этого, умирающего на перроне от приступа сердца, никого в жизни не было...
И тогда он взял девочку
2
Ковригин остановился у порога и неловко закашлял.
– Садись, - кивнул ему Буравлев.
– Понимаю. Приход мой не ко времени. Сам испытал. Я когда-то тоже вот так сидел и выл, будто раненый волк...
Буравлев вскинул на лоб побелевшие мохнатые брови. Глаза его недобра уставились на гостя:
– Что ты мелешь?
– Не сердись, Сергей Иванович. Я к тебе по-доброму. Мне все известно. Потому и пришел, знал - нелегко тебе будет одному в этот вечер.
– Ковригин выхватил из кармана поллитра водки, поставил ее на стол.
– Убери... Убери, тебе говорю!..
– вскипел Буравлев.
– Да ты что?
– уставился на него Ковригин.
– А еще говоришь, в солдатах был, в плену горе хлебал.
– Кому сказал - убери...
– Пришел к тебе, как к человеку. А ты?
– Ковригин взял из шкафа стакан, наполнил его до половины водкой, и протянул Буравлеву.
– На, выпей. Легче станет, тогда все обсудим толком.
Буравлев оттолкнул стакан:
– Не могу, понимаешь, не могу.
Ковригин сел за стол и, облокотясь на спинку стула, молча поглядел на Буравлева. Выждав удобный момент, он сказал:
– Хотел бы поделиться своими мыслями. Посадки принялись хорошо. Видимо, ты прав был. Вот я сейчас и думаю, какими наши леса будут через пять - десять лет... Как ты считаешь, Сергей Иванович?
Буравлев молчал.
– Что-то, видимо, до меня не доходило, - продолжал Ковригин. Маковеев мне и другим затуманил глаза планами да заготовками, а за этим мы не увидели своей второй задачи - восстановление леса.
Буравлев вроде не узнавал Ковригина.
– Вот вы ставите вопрос, Сергей Иванович, чтобы всем в лесу хозяйствовал лесничий. Честно, не спал ночь, все думал... Теперь вижу: в этом есть толк.
За окном была ночь.
Незаметно, попавшись на крючок Ковригина, Буравлев оживился и стал рисовать перед ним картины будущих урочищ.
– Лесничий имеет в своих руках все необходимое, чтобы дать лесу ожить в его первозданности, доброте. Я не против рубки леса. Но рубить надо расчетливо, с умом...
Ковригин повернулся к окну. Внизу Чертова яра темнела полоска реки, к которой словно сошла напиться Большая Медведица.
– Заря начинается, - сообщил Ковригин, продолжая слушать Буравлева. "Да, такому человеку можно доверить лес!
– думал он.
– Прав был Сергей Иванович... Лес - это народное богатство, и нельзя забывать о том, что лес - это сама жизнь..."
Неожиданно Буравлев, видимо вспомнив о дочери, кисло улыбнулся и сказал тихо, тоскливо:
– Вот она, жизнь-то, Степан Степанович, кружит!..