Лимеренция
Шрифт:
Его глаза впились в мои, и на краткий миг я забеспокоилась, что если открою рот, то выдам все свои секреты.
Это, мягко говоря, выбивает из колеи.
Но я напоминаю себе, что он ничего не знает — не может — и улыбаюсь так, словно я в шаге от того, чтобы у меня началась стрессовая сыпь.
— Ну, ты же знаешь, что они говорят. С баллом «C» тоже получают ученые степени.
И оценки «C» также поставили меня на грань потери
Его взгляд задерживается на секунду слишком долго, чтобы я поверила, что убедила его, но я закончила с академическим допросом.
— Я думала, ты пришел сюда посмотреть на мои работы. — Я указываю подбородком на альбом для рисования, лежащий на моем столе.
Он поднимает руки вверх, сдаваясь.
— Ты не можешь винить меня за то, что я пытаюсь удовлетворить другие аспекты своего любопытства. В этом весь сегодняшний вечер, не так ли?
— Ну, у меня тоже есть к тебе вопросы, — парирую я.
— Продолжай, — отвечает он. — Ты можешь ознакомиться с моей успеваемостью.
— Я не думаю, что это считается тщательной проверкой, если все оценки «отлично».
— И одна четверка с плюсом, — поправляет он меня, — На втором курсе. В викторине о «Грозовом перевале». Однако в свою защиту могу сказать, что профессор Смит каждый раз усыпляет меня.
Я почти смеюсь — почти, прежде чем понимаю, что он делает это снова. Использует свою улыбку, свое обаяние, чтобы обезоружить меня.
И это работает.
Он не похож на убийцу, когда стоит в другом конце комнаты и обменивается со мной колкостями.
Но это так, говорю я себе.
И я не могу терять бдительность, особенно если собираюсь вынудить его признаться.
Змея в траве остается змеей в траве, какой бы красивой ни была ее чешуя.
— Вот, — говорю я ему, хватая свой альбом для рисования и практически пихая его ему в руки. — Все мои рисунки здесь. — Я знаю, Адриан чувствует перемену в моем поведении, но он не произносит ни слова, листая первую страницу.
Большинство моих набросков подписаны и датированы — привычка, вбитая в меня мисс Хэнсон, так что Адриан сможет сказать, что я начала создавать этот блокнот на первом курсе.
Он не дает никаких комментариев, что заставляет меня чувствовать себя все более и более неловко с каждым новым наброском, на который он натыкается. Он даже не смотрит на меня, но я чувствую себя так, словно это я выставлена напоказ, приоткрытая, чтобы он мог увидеть, из чего я сделана.
Уязвимость. Вот на что это похоже прямо сейчас.
Когда я не уверена, что смогу
— Для протокола, я никогда не говорила, что мое искусство хорошее.
Его глаза не отрываются от страницы.
— Ты права. Ты не хороша.
У меня сводит живот.
По логике вещей, я знаю, что должна занести мнение Адриана в список вещей, которые не имеют значения, но комментарий все равно задевает.
— Ну, ты тот, кто так сильно хотел увидеть мои работы. Если у тебя были большие ожидания, это твоя вина.
— Ты не хорошая, — повторяет он и, наконец, поднимает на меня взгляд, на его лице медленно расплывается улыбка. — Ты невероятна.
У меня вырывается неглубокий вздох.
— Что?
Он переворачивает страницу.
— Я говорю тебе: твоя работа невероятна.
— Ты издеваешься надо мной.
— Я не специалист, когда дело доходит до искусства. — Он показывает эскиз азалий из ботанического сада Мобиля. — Вот этот рисунок я мог бы разместить в Лувре. Это как раз подошло бы для восьмого отдела.
Я недоверчиво усмехаюсь.
— Ладно, теперь я знаю, что ты издеваешься надо мной. Ты не был в Лувре.
— Конечно, бывал, — пожимает он плечами. — Моя семья любит проводить лето в Европе. Моя мама обычно таскает меня туда по крайней мере раз в год.
Что ж, я не могу спорить с такой логикой.
Если я чему-то и научилась в Лайонсвуде, так это тому, что лето становится глаголом, как только вы попадаете в определенную налоговую категорию.
Он переворачивает страницу, и у меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как далеко он продвинулся.
— Подожди, тебе не обязательно это видеть… — Я тянусь за альбомом, но он без усилий удерживает его вне досягаемости. — Это ерунда…
— Это не ерунда, — обрывает он меня. Он смотрит на эскиз, который я закончила всего несколько дней назад, с широко раскрытыми глазами. — Предполагается, что это…
— Нет, конечно, нет, — вмешиваюсь я. Он все еще смотрит на рисунок.
— Это мои глаза, — говорит он. — Это не мое лицо, но это мои глаза. — Он указывает на темные, затененные глаза, которые не вписываются в остальную часть рисунка. — Ты привлекла меня. — В его голосе нет ничего, кроме эгоизма, в то время как я пытаюсь найти способ защититься.
Я могла бы показать ему эталонную фотографию, но я знаю, что это только подтвердило бы его гипотезу.
— Не хочу тебя огорчать, но ты не единственный человек в мире с темно-карими глазами, — говорю я ему с вишнево-красными щеками.