Лимеренция
Шрифт:
Мой голос дрожит. Я вся дрожу.
— Что?
Он все еще улыбается.
— Ты понимаешь, когда тебя побеждают. Я считаю это замечательным качеством. Большинство людей этого не понимают.
Я сжимаю стол так, что побелели костяшки пальцев, но как только он поворачивается и направляется к двери, я кричу:
— Ты так и не ответил на мой вопрос.
Он снова смотрит на меня.
— Я позволяю тебе удовлетворить свое любопытство, — говорю я, — удовлетвори мое. Скажи мне, почему ты это сделал.
Это рискованная игра, учитывая события недавней давности, но…
Он
— Есть ли еще какой-нибудь секретный диктофон, о котором мне стоит беспокоиться?
Я качаю головой.
— Нет. Только для меня. Мне нужно знать.
— Тебе нужно знать?
— Да. — Я не уверена, откуда берутся нотки отчаяния в моем голосе.
Он открывает дверь и одаривает меня улыбкой, от которой у меня кровь стынет в жилах.
— Ну, это довольно просто. Я убил его, потому что проснулся во вторник утром и почувствовал, что мне этого хочется.
Он закрывает за собой дверь, и мне требуется ровно десять секунд — по одной на каждый удаляющийся шаг, — чтобы понять, что я ему не верю.
И еще пять секунд, чтобы понять, что он забрал с собой мой альбом для рисования.
Глава одиннадцатая
Я могу сосчитать, сколько раз я заходила в бассейн Лайонсвуда на одной руке и без пальцев — эту полосу я, к сожалению, прерываю прямо сейчас.
И не потому, что я этого хочу.
Видит Бог, последнее, чего я хочу, это ввалиться на тренировку команды по плаванию в Лайонсвуде и иметь дело с Адрианом Эллисом. После прошлой ночи — после того, как он посмотрел мне в глаза и признался в хладнокровном убийстве — я была бы довольна провести остаток выпускного года, никогда с ним больше не разговаривая.
Но у него мой альбом для рисования.
И это больше, чем просто сентиментальные четыре года. Мне нужен этот альбом для рисования, если я собираюсь составить достойное стипендии портфолио работ для Института Пратта.
И вот я здесь, ступаю по гладкой керамической плитке, выложенной вдоль крытого бассейна олимпийских размеров. Я осторожна, в основном для того, чтобы не споткнуться и не упасть животом вниз на глубину.
Зал с бассейном огромен.
Астрономически высокие потолки с трамплинами высотой не менее двадцати метров и большими пустыми трибунами по обе стороны от воды.
Я начинаю понимать, почему так много моих одноклассников предпочитают проводить субботние дни за просмотром матчей.
Ну, это и еще одна очевидная причина — тот, кто в данный момент выходит из раздевалки с полотенцем на шее, окруженный товарищами по команде со всех сторон.
И без рубашки. Не то чтобы это имело значение.
— Ты был сногшибателен на соревнованиях, Адриан! — Комплимент исходит от Кэма Бакана, веснушчатого рыжеволосого парня справа от Адриана. — Серьезно, твоя форма идеальна. Моя, с другой стороны… — Он качает головой.
— Тебе просто нужно держать локти поднятыми, Кэм. Ты слишком часто позволяешь локтю вести руку. — Это больше похоже на мягкое руководство, чем на критику, когда сочетается с харизматичной улыбкой
Адриан продолжает напоминать команде, что завтра в 5 утра у них должна быть еще одна тренировка — объявление, которое не встречено ни единым закатыванием глаз или стоном.
Интересно, каково это — говорить и знать, что каждый человек в комнате принимает твое слово как Евангелие?
Когда ребята расходятся, чтобы забрать свои вещи с трибуны, я нерешительно подхожу. Кэм замечает меня первой.
— Эй, это закрытая тренировка! — Он зовет. — Тебе нельзя здесь находиться.
Я чувствую, как в ту же секунду, когда взгляд Адриана останавливается на мне, у меня по спине пробегает холодок.
— Все в порядке, Кэм, — мягко прерывает он. — Тренировка закончена, и в любом случае, она со мной.
Я не уверена, откуда берется небольшое нервное трепетание в моем животе, но я демонстративно игнорирую его — так же, как и любопытные взгляды, которые на меня сейчас бросают. Они могут верить во что хотят. Я здесь из-за альбома для рисования.
Остальным членам команды по плаванию требуется несколько минут, чтобы выйти за дверь с сумками в руках, но, в конце концов, остаемся только я и Адриан.
Одна.
Снова.
— Что ж, это сюрприз, — говорит он с улыбкой, которая предполагает, что это не сюрприз. Он знал, что я так или иначе приду за своим альбомом для рисования.
— Так ли это? — Я не отрываю взгляда от его лица, а не смотрю, как вода стекает с его только что вымытых волос на широкий скульптурный торс. — Я хочу вернуть свой альбом для рисования.
Его брови хмурятся в притворном замешательстве.
— Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь.
Я не отвечаю на это, но выпрямляюсь и скрещиваю руки на груди.
Он поджимает свои полные губы, изображая надутую губу.
— Знаешь, ты ведешь себя немного грубо, Поппи. Никакой светской беседы? Ты даже не собираешься спросить меня, как прошел мой день? — Он издает цокающий звук языком. — Я должен быть честным. Я ожидал большего после того, как открылся тебе прошлой ночью.
Он подначивает меня, и я знаю, что он это делает, но я не в настроении подшучивать.
— Давай не будем этого делать, ладно? Ты был прав прошлой ночью. Я знаю, когда я побеждена. Я просто хочу вернуть свой альбом для рисования, и тебе никогда не придется снова беспокоиться обо мне.
Он изучает меня, словно пытаясь понять, серьезно ли я это говорю.
Я знаю.
Как бы мне ни было любопытно узнать, почему Адриан на самом деле убил Микки, наша встреча прошлой ночью доказала, что игра в детектива ни к чему меня не приведет. Семья Эллис слишком могущественна и слишком изобретательна, и правда — преступная, ужасная правда — заключается в том, что я не хочу умирать за Микки, каким бы невиновным или обиженным он ни был.