Лимеренция
Шрифт:
Что ж, если бы это было правдой, это сделало бы мою жизнь намного проще.
Пенелопа и Ава умоляют рассказать подробнее, но Софи утверждает, что не умеет целоваться и рассказываает с застенчивой улыбкой. Ее подруги разражаются шокированным хихиканьем, и на мгновение меня охватывает жалость.
Она понятия не имеет, перед каким человеком на самом деле заискивает.
Но потом я вспоминаю, что Софи не сделала ничего, кроме социального остракизма, и момент проходит.
Мимо моего столика проходит
На самом деле, Фрэдди Рук останавливается на полпути, чтобы поприветствовать меня кивком и сказать:
— Привет, Поппи, — прежде чем продолжить путь к своему столику.
Я чуть не давлюсь кусочком макаронного салата, но ухитряюсь выдавить из себя хриплое:
— Привет, Фрэдди.
Это простое признание — такое я видела сотни раз, — но это признание меня, которое кажется более странным, чем, вероятно, должно быть.
Мое удивление смягчается только тем, что открываются двери кафетерия и в комнату входит человек, которого я меньше всего хотела бы видеть.
Реакция на присутствие Адриана сегодня кажется особенно шумной, и пока мои одноклассники толпятся вокруг него, я не могу не смотреть — действительно смотрю — на него.
Я не уверена, что именно я ищу.
Какая-нибудь большая татуировка под воротником рубашки с надписью «Я убийца»? Спрятанный нож в мокасинах?
Я не могу сказать, но физических признаков, указывающих на то, что он убийца, сегодня не больше, чем на прошлой неделе. Его виндзорский узел посрамил бы декана. Его белая рубашка выглядит свежевыглаженной. Ни один темный локон не выбивается из колеи.
Здесь нет ничего неуместного, и все же…
Он дурачил людей уже…Бог знает, как долго. То, что изменилось все мое мировоззрение, не означает, что изменилось чье-то еще.
Поэтому я отворачиваюсь, пытаясь изобразить привидение, пытающееся исчезнуть сквозь половицы.
К сожалению, я почти уверена, что мой желудок проваливается сквозь те же половицы, когда я ловлю взгляд Адриана — и он начинает уверенно шагать в моем направлении.
Нет, нет, не подходи сюда.
Я как олень в свете фар, не в силах убежать, когда он проводит пальцами по стулу напротив меня.
— Это место занято?
Он улыбается.
Он улыбается мне.
Он улыбается мне, как будто мы друзья. Как будто это не он обвил руками мою шею и чуть не убил меня несколько ночей назад.
И теперь он загоняет меня в угол на виду у всех остальных.
— Ты уйдешь, если я скажу «да»? — Я отвечаю резче, чем намеревалась. Ничего не могу с собой поделать. Мне не нравится, когда меня загоняют в угол.
Его улыбка становится еще шире, когда он со скрежетом выдвигает стул, и у меня по коже бегут мурашки по двум причинам: не только убийца пытается пообедать
— С кем сидит Адриан?
— Подожди. Она новенькая? Я не уверен, что видел ее раньше…
— Может быть, он пытается заставить Софи ревновать.
Это противоположность невидимости. Я слишком видимая.
Повсюду слышен шепот, но один резкий голос звучит громче остальных.
— Адриан, — зовет Софи. — Мы освободили для тебя место. Посиди со мной. — На ее лице улыбка, но она натянута по краям.
Адриан лениво смотрит в сторону Софи.
— Может быть, в следующий раз. Мне и здесь хорошо.
По столовой прокатывается волна шока, но Адриан просто откусывает от своего яблока — единственного вида обеда, который у него есть, — не обращая внимания на любопытные взгляды.
Я пытаюсь убедить себя, что все это внимание — хорошая вещь, своего рода защита. Он не может убить меня при двухстах свидетелях в комнате.
Вот почему у меня нет проблем наклониться вперед и прошипеть:
— Какого хрена тебе нужно? — Я говорю тихо, чтобы избежать любопытных ушей.
Его улыбка превращается в ухмылку.
— Ну, прошлой ночью ты заставила меня задуматься. О том, что мне нужно немного больше честности в моей жизни.
Я напрягаюсь.
— Ты уверен, что знаешь определение этого слова?
Я не знаю, что со мной не так.
Обычно я лучше контролирую свой рот и то, что с него срывается, но что-то в Адриане заставляет меня срываться с места, а это опасная проблема, когда имеешь дело с убийцей.
Однако Адриан продолжает улыбаться.
— Я быстро учусь.
Одна из его рук вытягивается, и я напрягаюсь, крепче сжимая серебряную вилку, которая прилагалась к моему обеду, — но он не хватает меня за горло, просто отлетает тонкая салфетка.
— Кто-то нервничает. — Он выгибает бровь, глядя на меня, движение такое же непринужденно-грациозное, как и все остальное в нем. У меня возникает мимолетное желание запустить в него маринованным помидором, хотя бы для того, чтобы доказать, что на его рубашке такие же пятна, как и у всех нас. — Знаешь, я не собираюсь причинять тебе боль. Я говорил тебе это на вечеринке.
— Вообще-то, ты этого не говорил. Ты сказал, что не собираешься меня убивать. Прямо сейчас.
Он откусывает еще кусочек яблока и небрежно пожимает плечами.
— Вот именно. Так что не давай мне повода передумать.
Как утешительно, хочу сказать я, но не делаю этого. Никто не знает, сколько саркастических колкостей я успею отпустить, прежде чем он передумает. Он непредсказуем. Динамитная шашка, готовая взорваться в любой момент.
— Ты все еще рисуешь?