Лимеренция
Шрифт:
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Я принесу табличку.
Сладостное облегчение охватывает меня, когда он швыряет альбом мне.
Я тянусь к нему, спотыкаясь, но только для того, чтобы поскользнуться на мокрой керамической плитке, покрывающей край. На краткий миг я оказываюсь в воздухе, хватаясь конечностями за опору.
А потом я падаю в воду.
Ледяная вода с хлоркой бьет мне в нос и обжигает, но я камнем погружаюсь в воду, молотя руками и ногами.
Паника сжимает мое сердце.
Выбирайся
Плыви к стене.
Я изо всех сил стараюсь имитировать плавание каждой частью тела, но мое тело взаимодействует с водой не так, как я хочу.
Выбирайся на поверхность.
Выходи на воздух!
Моя голова ненадолго выныривает на поверхность, и я открываю рот, чтобы вдохнуть как можно больше кислорода, но вместо этого получаю полный рот хлорированной воды.
Я задыхаюсь, погружаясь под воду, когда паника охватывает мое тело.
О Боже.
Я собираюсь умереть.
Я собираюсь утонуть.
Кажется, что я застряла в этом ужасающем подвешенном состоянии целую вечность: легкие кричат, глаза горят, а конечности отказываются что-либо делать, кроме как тащить меня все дальше вниз.
Я собираюсь умереть.
Кто-то собирается вытащить мое тело из бассейна, как кусок мусора, и использовать плохую фотографию из ежегодника на моих похоронах.
Я умру еще до того, как у меня появится шанс чего-то добиться.
Из-за всех моих взмахов я не чувствую сильных рук, которые обнимают меня за талию — по крайней мере, поначалу.
Но затем меня без особых усилий поднимают из воды и укладывают на мокрую плитку.
Мои легкие, кажется, не могут решить, хотят ли они вдохнуть воздух или откашлять воду из бассейна, так что в итоге я делаю и то, и другое, выглядя как утонувшая кошка, пытающаяся выкашлять комок шерсти.
Но я не мертва.
Осознание приходит с приливом облегчения, когда я ложусь на живот, благодарная за прикосновение холодной керамики к моей промокшей форме.
— Я не уверен, что когда-либо встречал взрослого человека, который не умеет плавать. — Мне требуется по меньшей мере три секунды, чтобы понять, что человек, говорящий со мной, — Адриан, который, похоже, совершенно не заботится о моем самочувствии.
Я собираю силы, чтобы оторвать лицо от пола и посмотреть на него, и, должно быть, в этом говорит нехватка кислорода, потому что первая мысль, которая приходит мне в голову, такова: я бы хотела нарисовать его.
Он даже стройнее, чем я думала, с широкими плечами, которые уступают место
Да, я бы очень хотела нарисовать его.
Я могла бы часами любоваться венами на его предплечьях или тенями на его животе, я могла бы…
— Видишь что-нибудь, что тебе понравилось?
Он переминается с ноги на ногу, и на свет выхватывается несколько тонких шрамов, уродующих его левую лодыжку. Они перекрещиваются друг с другом, как будто его порезали в одном и том же месте несколько раз, и все они поблекли со временем.
Я снова перевожу взгляд на его лицо.
— Не особенно.
Самодовольная улыбка на его лице говорит о том, что он мне не верит.
Я встаю, соскребая с пола то немногое достоинство, что у меня еще осталось, и свирепо смотрю на него. Я все еще дрожу, хотя и не уверена, из-за моей промокшей одежды или из-за шока от того, что чуть не утонула.
Вероятно, и то, и другое.
Адриан рассматривает меня.
— Знаешь, возможно, это та часть, где ты благодаришь меня за спасение твоей жизни.
Стуча зубами, я говорю:
— Ты ждал по меньшей мере минуту, прежде чем прыгнуть.
Он пожимает плечами.
— Ну, я признаю, что действительно подумывал о том, чтобы позволить тебе утонуть, но… — Он качает головой. — Это было бы так хлопотно. Найти алиби, поговорить с полицией.…У меня есть способы провести ночь получше.
— У тебя действительно разбитое сердце, не так ли?
— Мне так говорили.
И хуже всего то, что так и есть.
Наверное, по меньшей мере тысячу раз.
Я слишком измотана — или, может быть, слишком травмирована — чтобы испытывать что-либо, кроме облегчения оттого, что я жива, поэтому я снимаю промокшие туфли, беру свой, к счастью, сухой альбом для рисования и топаю к выходу.
Позади меня Адриан кричит:
— Увидимся в субботу!
***
Я слышала, что околосмертные переживания делают некоторых людей более склонными к риску — жизнь коротка и все такое, — но я считаю, что для меня верно обратное.
Печально и ужасно, что мир никогда не узнает, что на самом деле случилось с Микки, но я не собираюсь становиться на путь опасного психопата, чтобы они могли узнать.
Я всем сердцем принимаю свою трусость.
Остаток выпускного года пройдет тихо и без происшествий, а через десять лет я пожертвую почку незнакомому человеку и склоню кармические весы в свою пользу.
Однако у меня есть последняя суббота, которой я должна пожертвовать, прежде чем начнется тихая и без происшествий часть.