Левиафан
Шрифт:
Грызущая меня изнутри неприязнь нарастала. Я больше не мог игнорировать это чувство, каждая клеточка моего существа кричала: отойди от нее, оставь, уходи, уходи! Желание держаться подальше от сестры становилось все более настойчивым. И одновременно я начал понимать кое-что.
«Это… — Я не знал, каким образом, но слова сами всплывали у меня в голове и барабанной дробью стучали под черепом: — Это не Эстер».
Милые черты моей сестры не изменились: ясные голубые глаза, узкий заостренный подбородок, тонкий изгиб губ — все как прежде. Но это не Эстер.
Мысли вихрем неслись в голове. Письма Эстер которые я получал все эти месяцы,
Я застыл на месте как вкопанный, не в силах отвести глаз от того существа, что сидело теперь в отцовском кресле. А она спокойно смотрела на меня, но обычное робкое выражение девочки, ищущей одобрения старшего брата, которое я так часто видел на ее лице, исчезло.
Когда я заговорил, мой голос звучал не громче шепота:
— Где она?
Ответа не последовало.
Я повысил голос:
— Где она?!
— Нет никаких «где», — все тем же мертвенно-ровным тоном произнесла Эстер или то, что больше не было Эстер.
Меня била крупная дрожь. Этот голос — ничего ужаснее в жизни не слышал. Я попытался задать другой вопрос, но онемевший язык не слушался.
— Что ты такое?! — наконец прохрипел я.
В голове всплыли строки из письма Эстер: «…Наш Дом… мы атакованы ужасным злом, сам ад обрушился на нас».
«Глупости! Нет никакого ада».
Существо с обликом Эстер цепко следило за мной. Я вспомнил, как в детстве, когда мы с отцом ездили на побережье, мне нравилось играть на мелководье. Я собирал маленьких рачков, устриц и крабов, сажал их в лужу и наблюдал за ними. Точно так же сейчас за мной наблюдало это существо, словно я был диковиной, которую интересно изучать.
Следующие два вопроса — целая круговерть вопросов, главный из которых «что ты такое?», одолевала меня — я как раз и не мог произнести вслух: «Что с Генри? Где он?»
— Он сын девяти матерей. Он известен под многими именами. Он — защита от ветра. Его рог поднят до звезд. Он видел меня. Где он? — Существо говорило нараспев, складывая эти непонятные и мрачные слова в неблагозвучную мелодию, которая то взмывала вверх, то скользила вниз.
— Прекрати! — вдруг по-детски заскулил я. Мне хотелось, чтобы сейчас рядом с нами оказался отец. Мне хотелось закрыть глаза и бежать прочь. — Перестань немедленно! — беспомощно выкрикнул я, видя, как ее губы начинают кривиться, чтобы взорваться новым приступом смеха.
Я был охвачен смятением и страхом, но нужно было отыскать Генри.
«Змея», — вспомнил я слова мальчика, когда тот прятался в стойле у Бена. Что он имел в виду?
Я отступил к двери, но, помедлив на пороге, обернулся и взглянул на фигуру в кресле отца. Уставившись пустым взглядом на стену прямо перед собой, это существо больше не смотрело в мою сторону. Куда же подевалась Эстер? И если в ее теле теперь обитает нечто, не причинит ли оно боль сестре?
Я знал, что мне следует делать. В холле стоял большой дубовый комод, набитый всякой всячиной: поношенные плащи, рваные шляпы, одежные щетки. И веревка. Я подошел к комоду, выдвинул верхний
«То существо — не Эстер, — голос внутри был тихим, но настойчивым. — Твоей сестры больше нет».
Эстер мертва? Я стоял, сжимая в кулаке веревку, а из груди рвался крик. Нет, она не могла так просто взять и исчезнуть! Я потерял слишком многих: мама, отец, а теперь сестра…
Я тряхнул головой: сейчас не время предаваться жалости к самому себе! Я должен сражаться. Сражаться за Эстер. Но как же мне было страшно. Вернуться туда, на кухню, где находится это чудовище, труднее, чем ринуться в самый жестокий и кровавый бой.
— Сестра… — начал я, переступая порог кухни.
Она повернула голову, и ее леденящий душу взгляд снова остановился на мне. Больше всего на свете мне хотелось бежать без оглядки. Она увидела веревку, но не проявила ни малейшего беспокойства.
— Сестра, я делаю это для твоей безопасности.
Она не сопротивлялась. Но скорее с интересом наблюдала, как я стягиваю ее запястья надежным морским узлом и прикручиваю веревкой к подлокотникам кресла. Каждое прикосновение к ее коже отзывалось во мне мучительным чувством отвращения и страха. Закончив, я отступил на пару шагов, почти уверенный, что моя пленница сейчас шевельнется и узлы распустятся сами собой. Но вместо этого она снова заговорила:
— Убив впервые, ты был настолько потрясен, что впал в неистовство.
Я вздрогнул. Образы сами начали всплывать в памяти.
— Ты сшиб человека на землю; падая, он выронил шпагу. А ты бил его ногами, пока он снова не поднялся. Свою шпагу ты тоже уронил, поэтому схватил оружие противника — отличный прусский клинок с рифленой, как чешуя, рукояткой. Впрочем, это была не его шпага. Он забрал клинок у офицера, убитого чуть ранее выстрелом из кремневого ружья. Пуля снесла офицеру нос, оставив на лице зияющую рану. Из-за этой шпаги ты и решил, что сражаешься с офицером, хотя он им не был. Ты нанес первый удар, но попал в металлический нагрудник, второй удар оказался точнее — ты вонзил острие ему под мышку. А когда выдернул клинок, кровь брызнула фонтаном, жирные капли попали тебе на лицо. Ты почувствовал во рту металлический привкус, а по твоим ногам побежала горячая струя мочи. Хм, разве «Сам Господь не идет перед тобою?» [39]
39
Цитата из Библии. Книга Судей (Суд. 4: 14).
Меня вырвало. Скудный завтрак, которым угощал нас Хаксли, оказался на полу. Когда я распрямился, вытирая ладонью запачканный подбородок, ее смех звенел у меня в ушах. Покачиваясь на ослабевших ногах, я вышел из кухни.
Оказавшись во дворе, я громко позвал Генри. Снег теперь валил густыми хлопьями. Оставленный на морозе Бен приплясывал, сердито всхрапывая, и дрожал всем телом. Он так сильно тянул поводья, что едва не вырвал крюк коновязи.
— Тише, мальчик, тише. — Я погладил рукой его бархатный нос.